Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
под ред. А.С. Герда, Г.С. Лебедева.   Славяне. Этногенез и этническая история

М. Б. Щукин. Семь миров древней Европы и проблема этногенеза славян

Славяне как самостоятельная этническая единица под именем склавины впервые зафиксированы письменными источниками около 512 г. [521, VII(III), 14-15]. Одна из группировок племен, выступившая позднее как славянская (анты), впервые отмечена в связи с событиями, произошедшими вскоре после 375 г. [519, 119, 247]. А третья группировка - венеты, к VI в. уже редко появляющаяся на страницах источников, известна под названием венеды античным авторам I и II вв. [519, 34, 119; 523, 46; 520, IV, 96; 522, III, 5, 19].

Славянские археологические культуры (пражско-корчакская, пеньковская и колочинская), континуитет которых через другие культурные образования, вплоть до эпохи Киевской Руси, прослеживается с достаточной очевидностью, относятся, в. основном к VI-VII вв., и лишь немногочисленные пока памятники позволяют говорить о V в. [330, с. 27; 24, с. 121 - 128; 394, с. 211-212, 26; с. 152, р. 4, с. 178, р. 18, 4; 316, с. 71, р. 46, 9; 71, с. 33-47].
В предшествующее же тысячелетие ход истории в Европе определялся взаимодействием семи социально-культурных массивов, семи "миров". Перечислим их:

I. Греко-римский, эллинистический, от западных границ римского государства до восточных границ царства Селевкидов, а затем Парфии.

IL Кельтский мир от Британии до Пиренеев и до Карпат.

III. "Третий мир" варварских племен Центральной, частично Восточной и Северной Европы, включая Скандинавию. Мир "полей погребений" и "лощено-хроповатой посуды". Лишь условно его можно называть германским, потому что исторические германцы середины I в. до н. э. безусловно, вышли из него, и в реальности это был более сложный конгломерат, включавший, кроме германцев, целый ряд исчезнувших затем "народов между германцами и кельтами" [453]. Археологически данный мир представлен следующими культурами: ясторфской в узком и широком смысле термина [489, с. 119-131; 538, с. 87-95], поморской, пшеворской, оксывской, зарубинецкой, поянешты-лукашевской, позднее - вельбаркской, черняховской, рядом групп "эльбского круга" и многочисленными культурными группами Скандинавии.

IV. Мир культур зоны смешанных лесов Восточной Европы - милоградской, юхновской, днепро-двинской, штрихованной керамики и западнобалтских курганов. Поскольку ареал этих культур достаточно точно совпадает с ареалом балтской гидронимики, их принято считать балтскими.

V. Мир культур по преимуществу зоны хвойных лесов от Финского залива до Приуралья. На западе это культура каменных ящиков Эстонии и эпинеолитическая культура асбестовой керамики Карелии, редкие рассыпанные памятники с сетчатой керамикой и эпинеолитическая позднекаргопольская культура, затем очень близкая к культурам IV мира дьяковская культура и, наконец, восходящая к ананьинским временам цепочка "вырастающих" друг из друга богатых бронзой культур Приуралья. Поскольку этот культурный мир достаточно точно совпадает с зоной распространения финно-угорской топонимики, его можно считать финно-угорским с включением, возможно, групп лопарей-саами, живущих еще по неолитически.

VI. Кочевнический, скифо-сарматский мир, охватывающий всю полосу степей от Дуная до Тянь-Шаня.

VII. Фракийский мир Карпато-Дунайского региона.
Все названные миры не были моноэтничными. О том, сколь сложна и пестра этническая картина первого из них, мы знаем достаточно хорошо. Можно допустить, что и в остальных она была не многим проще. Применяемые к ним этнические этикетки вообще весьма условны, хотя те или иные этносоциальные организмы и группировки племен могли быть центрами культурной иррадиации, придававшей определенную окраску каждому миру, как греко-римляне в первом и кельты во втором.

По всей вероятности, внутри каждого мира и на их границах происходили сложные глоттогенические процессы, вроде тех, что намечены, например, В. К. Журавлевым: "Праславянский язык, как, возможно, и любой другой язык, вполне реалистично представить себе как изоглосную область, где пространственно- временной континуум более или менее родственных диалектов "разрывают" противоречивые тенденции - свои старые и новые, идущие из эпицентров новых изоглосных областей" [120, с. 173]. Некоторые элементы для детализации этих процессов может дать археология, хотя конкретное изучение балто-славянского взаимодействия сейчас не входит в наши задачи.

В археологическом отношении каждый из миров представляет сложную мозаику археологических культур и групп, но все они объединены сходством структуры, что и позволяет отличать указанные миры друг от друга. Так, в IV и V мирах практически нет чериолощеной керамики, нет мисок, столь характерных для III мира. В лесной зоне Восточной Европы пользовались исключительно груболепными слабопрофилированными горшками и почти не носили фибул, столь обязательных для костюма представителей III мира. Одни культуры "мисочные" и "фибульные", другие - "горшечные" и "бесфибульные". Жители лесной зоны могли, конечно, пользоваться деревянной столовой посудой, до нас не дошедшей, но и это - свидетельство иноструктурности.

Не будем сейчас подробно сопоставлять все миры друг с другом. Различия их достаточно очевидны. Улавливаемые археологические особенности культуры выражают лишь внешнюю форму, а суть лежит глубже - в разнице природных условий, способах хозяйственной деятельности, в уровне социально-экономического развития, в направлениях связей и т. д., вплоть до психического склада большей части населения.

Вероятно, внутри каждого мира шли процессы, способствовавшие превращению его в единый этнос, но завершиться этим процессам не довелось. Эпоха великого переселения народов взломала, разрушила картину семимирья, разметала частички, и они сложились затем в новую композицию, ставшую основой современной политической карты Европы. Причем теперь славяне выступают как единый культурный мир, достаточно резко отличный от прочих, хотя на первый взгляд в разрушенном семимирье как будто и было место славянам. Непосредственных их предков (ведь должны же они были находиться где-то в пределах этого разрушенного семимирья) археологи искали в украинской ретроспективной цепочке культур от Черняховской до белогрудовской или в польской - от пшеворской до лужицкой. В последнее время В. В. Седов предложил более сложный вариант, объединяющий оба пути, - через Черняховскую культуру к пшевору, а далее по польскому пути [344].

Для всех этих гипотез, однако, оставалось неразрешимым одно противоречие: последние звенья, "мисочные" и "фибульные" культуры "третьего мира" (черняховская и пшеворская) по структуре резко отличны от "горшечных" раннеславянских культур. Столь резкая трансформация культурного облика населения мало реальна, а ссылка на общую деградацию культуры после крушения Империи не помогает, так как в тех местах Европы, куда славяне не проникли, преемственность культурной структуры сохранилась.

Более перспективным представлялся обходный маневр П. Н. Третьякова, выводящего славян из зарубинецкой культуры не через Черняхов, а через вновь открытые памятники киевского типа и киевскую культуру [381]. Для смены структуры оказывается достаточно много времени, и цепочка преемственности прослеживается весьма отчетливо. Однако сама зарубинецкая культура (после (разрешения вопроса о балканском происхождении зарубинецких фибул [161, с. 57-79]) хронологически и территориально так хорошо увязывается с бастарнами Страбона, что в ней трудно видеть прямых предков славян. Бастарны - один из народов "между кельтами и германцами", компонент славянского этногенеза, но не определяющий в облике новых славянских культур.

Структурное сходство "горшечных" раннеславянских культур с культурами IV мира, единодушно считаемых балтскими, подметил И. Вернер и призвал советских археологов "избавиться от чар балтийства" [48, с. 102-115]. Сходство это, действительно, велико, и расположены эти культуры в той далекой от гор и морей, богатой озерами и болотами зоне, где не растет бук, которую специалисты по лингвистической географии считали прародиной славян [392]. Но топонимика здесь балтская, и оформлена она славянскими суффиксами, а это означает, что славяне поселились здесь позже балтов [369]. Балтский барьер преодолеть не просто. Однако он становится проницаемым, если встать на позицию тех лингвистов, которые считают, что на определенном этапе глоттогенеза существовала балто-славянская общность и что балтские и славянские языки не являются "братьями", происходящими от одного индоевропейского предка, а скорее, выступают в отношении "отца" и "сына".

Причем славянский сын родился у "отца" балта сравнительно недавно, незадолго до появления древнерусских летописей [146, с. 5, 37, 40; 371, с. 4]. Подключение к балтской (или балто-славянской) среде некоего "кентумного" элемента [474, с. 46] превратило часть диалектов в балто-славянские (или славянские). Во время движения групп этого населения на юг и на запад оно окончательно стало славянским, а часть его, вернувшаяся обратно после "дунайского эпизода" славянской истории [229, с. 66- 94; 230, с. 110-172], и придала балтским гидронимам Поднепровья славянское оформление. Таким образом, "чары балтийства" нет необходимости преодолевать до конца. Насколько реален такой ход глоттогенеза - судить языковедам, а археологи могут подсказать возможное время основных вех этого процесса.

За начальную точку отсчёта можно было бы принять события, происходящие где-то в первой половине I в. н. э., а может быть, и более точно - около 49 г. В этом время мощная волна сарматского нашествия прокатилась по степям Украины [414, с. 43-53], захватила лесостепь и изменила структуру зарубинецкой культуры. Сгорели зарубинецкие городища Каневщиныу в Среднем Поднепровье появились сарматские захоронения, а зарубинецкие могильники перестали функционировать [160, с. 128-140; 219, с. 98].

В это же самое время в Польском Поморье происходит процесс трансформации оксывской культуры в вельбаркскую, в котором принимают участие и выходцы из Скандинавии, готы - амалы Иордана, оставившие могильники типа Одры-Венсёры [514, с. 79-107; 515, с. 135-180; 459, с. 67-79; 418, 6]. Возможно, именно эти процесс заставил двинуться к югу и юго-востоку часть пшеворцев. Их памятники появляются в Верхнем Поднестровье [170]. В 50 г. на территории Словакии встретились конники-языги и "несметные силы" лугиев [523, II, 63], носителей пшеворской культуры.

Под сарматской угрозой носители зарубинецкой культуры ищут убежища у пшеворцев Верхнего Поднестровья, подселяются к ним или укрываются в труднодоступных для конников поймах, или уходят на север, за Березину, и на северо-восток, в Подесенье и Брянские леса. Археологически этот процесс отражается своеобразным явлением - горизонтом Рахны-Почеп. Не были ли эти наследники зарубиниев носителями упомянутого "кентумного" элемента? Они - потомки бастарнов, народа "между германцами и кельтами", говорившего, скорее всего, на языке группы "кентум".

На жителей лесной зоны зарубинецкие беженцы оказывают заметное воздействие: в это же время днепро-двинская культура трансформируется в среднетушемлинскую [380, с. 232-234; 379, с. 18-25] с некоторыми зарубинецкими элементами.

Тот вельбаркский толчок, который вызвал движение пшеворцев к югу, имел и другое направление, восточное. Вельбаркцы заняли Ольштынское поозерье, пограничное с культурой западнобалтских курганов [514. с. 85]. В то же самое время курганы близкого облика появляются к северу от основного ареала этой культуры, в Жемайтии, в западной части ареала культуры штрихованной керамики [358, с. 86-88; 504. с. 79-83: 505, с. 72-78; 472, с. 50-52; 473, с. 110-132; 437, с. 56-60]. В последней тоже происходят какие-то потрясения. Горят городища, перестраиваются системы укреплений, возводятся новые [266. с. 15]. Замечено движение "штриховиков" на восток, в зону днепро-двинской культуры [340, с. 70-74], и проникновение их на юг отдельные находки штрихованной керамики на памятниках горизонта Рахны-Почеп [122, р. 15-17; 364, р. 24, 15, 18, 19; 27, с. 64].

Создается впечатление, что вся территория лесной и лесостепной зон Восточной Европы представляет собой некий бурлящий "котел", в котором "завязываются" передвижения, перемещения, сложные социальные процессы и бурные политические события. Этот "котел" можно было бы с достаточным основанием назвать "венедским", потому что именно здесь, к востоку от Вислы, между охотниками-феннами с их "жалким убожеством" и бастарнами "бродят ради грабежа" венеды Тацита [523, с. 46; 471, с. 51-70]. А писал он свою "Германию" как раз в те годы, когда происходили все названные процессы середины- второй половины I в. Под термином "венеды" объединялись, скорое всего, и "штриховики", и днепро-двинцы, точнее среднетушемлинцы, и представители горизонта Рахны-Почеп, наследники бастарнов, от которых венеды, по словам Тацита, "многое переняли".

Однако процесс культурного воздействия был обоюдным, и к середине II в. потомки зарубинецкого населения почти полностью утрачивают свои прежние традиции, их культура приобретает структуру, свойственную IV миру, лесной зоне, что отчетливо видно на памятниках типа Грини-Вовки [364, с. 57; 71, с. 108-109].

Затем в начале III в. в связи с начавшимся вельбаркско-пшеворским движением к берегам Черного моря и набегами варваров на Империю складывается Черняховская культура, представляющая собой археологическое выражение многоплеменной полиэтничной "державы Германариха" [416, с. 79-92; 499, с. 135-163]. В ходе движения носители вельбаркской культуры достигали и Посеймья (Пересыпки) [192, с. 33-35]. Сложившаяся обстановка, возможно, заставила консолидироваться жителей южной части лесной зоны - образовалась киевская культура. После победы Германариха над венедами [519, 119] наступило перемирие, что, вероятно, и способствовало возникновению киевско-черняховской чересполосицы, которую мы наблюдаем на Днепровском Левобережье [363, с. 81-83]. Есть некоторые основания думать, что и на Правобережье ситуация была сходной, хотя соответствующих памятников пока не выявлено. Киевская культура, включая предполагаемый ее правобережный вариант, и является, по всей вероятности, балто-славянским эмбрионом будущего славянства.

В конце IV в. в результате" "кесарева сечения", произведенного гуннами, разгромившими Германариха и взломавшими южную стенку "венедского" котла, ставяне сдвинулись к югу, оторвались от родного балтского лона, пережили младенчество в темном V в. и к началу VI в. появились на Дунае уже как носители раннеславянских культур - пражско-корчакской и пеньковской. Не участвовавшие в "дунайском эпизоде" носители культур колочинской и Тушемля-Банцеровщина еще достаточно долго сохраняли свое балто-славянское и балтекое, праславянское состояние, а затем были поглощены в ходе славянской колонизации Севера в VIII-X вв. В сложении же летто-литовской группы балтов, археологически представленной культурой восточнолитовских курганов, решающую роль, по всей вероятности, играло население, представленное курганами жемайтийского типа, в свою очередь, восходящими к курганам западнобалтским [547, с. 30-37].

Здесь намечен лишь проект будущей гипотезы происхождения славян. Она потребует еще много уточнений и конкретизации. Но "а этом "лесном" пути есть возможность объяснить большое число фактов, а ряд верных наблюдений, сделанных ранее на польском и украинском материалах, без особых затруднений впишутся в предлагаемую гипотезу в качестве частных случаев.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Иван Ляпушкин.
Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства

Мария Гимбутас.
Славяне. Сыны Перуна

под ред. Т.И. Алексеевой.
Восточные славяне. Антропология и этническая история

Валентин Седов.
Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование

Игорь Фроянов.
Рабство и данничество у восточных славян
e-mail: historylib@yandex.ru
X