Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
И. М. Дьяконов.   Предыстория армянского народа

2. Проблема носителей протоармянского языка

Исторический состав древнеармянского языка. Как всякий язык с долгой историей, древнеармянский содержит много пластов различного происхождения. Большой пласт составляют в нем слова парфянского языка, меньше слов из среднеперсидского; совсем немного слов из древнеиранских языков; совершенно не выявлены следы контактов со скифским и, тем более, «западноиндоиранским»22). Понятно, наличие иранских слов не означает принадлежности древнеармянского к индоиранской ветви индоевропейских языков: все эти слова представляют собой термины государственной администрации, феодального быта, книжные и другие абстрактные понятия и т.п.23) Они не принадлежат к основному фонду древнеармянского словаря и свидетельствуют лишь о том, хорошо известном из истории Армении факте, что армянский народ имел чрезвычайно длительные и глубокие контакты с государствами, поочередно господствовавшими в Иране, а временами — и на Армянском нагорье и в Закавказье, в первую очередь — с Парфянским государством Аршакидов.

Как показала А. Г. Периханян, в древнеармянском существует по крайней мере два пласта слов арамейского [199] (семитского) происхождения. Более древний пласт восходит к одному из староарамейских диалектов Северной Месопотамии; это термины, в основном связанные с торговлей и ремеслом, а также канцелярские24); они являются следом существования в Армении арамейских канцелярий, унаследованных от времен Ахеменидской державы, и тех торговых сношений, которые существовали между Армянским нагорьем и Месопотамией во второй половине I тыс. до н.э.; отчасти же эти термины были занесены арамейскими и еврейскими горожанами, переселенными в некоторые из городов Армении при Тигране Великом и Артавазде II, в 77—40 гг. до н.э.25) Более поздний пласт представляют собой слова церковно-книжного характера, происходящие из сирийско-эдесского диалекта арамейского языка, принесенные в Армению вместе с христианской церковью26). Имеется несколько слов аккадского происхождения, попавших в древнеармянский язык, вероятно, через посредство либо тех же арамеев, либо урартов27).

Имеется известный слой греческих слов, также главным образом церковно-книжного происхождения.

Ниже этих пластов, которые датируются временем приблизительно с 500 г. до н.э. по 500 г. н.э. (отчасти позже), выявляются еще и другие. Так, имеются слова урартского происхождения28). Мощность этого слоя пока установить трудно, так как мы еще плохо знаем словарь самого урартского языка. По всей вероятности, значительное число (несколько сот) слов древнеармянского языка, до сих пор не объясненных, окажется [200] словами хуррито-урартского происхождения29). Однако и эти слова не относятся все же к основному словарному фонду и поэтому древнеармянский, конечно, не может считаться родственным хуррито-урартским языкам. Этот пласт в древнеармянском следует рассматривать как субстрат — то есть как остаток языка местного населения Армянского нагорья, сохраненный при его перexоде на древнеармянский язык.

Г.А. Капацян посвятил ряд исследований выявлению хеттских слов в древнеармянском. Не все предложенные им этимологии выдерживают критику, однако не приходится сомневаться в том, что в древнеармянском имеется и хеттский пласт30). К сожалению, до сих пор не производились поиски слов древнеанатолийского происхождения в более широком смысле в частности, лувийских, но и они, несомненно, должны иметься в древнеармянском31). Часть предполагаемых слов хеттского происхождения может оказаться общеанатолийскими.

Анатолийский пласт также не охватывает слов основного словарного фонда.32) [201]

Лишь сняв все перечисленные пласты, мы доберемся до основного фонда древнеармянского словаря. В него входят такие слова, выражающие общечеловеческие понятия, которые должны были иметь обозначения уже в сáмом древнем языке, так как ни один язык без них не может обойтись; эти слова выражают понятия, известные человеку настолько давно, что заимствовать их обозначения извне почти никогда не было оснований. Сюда обычно относятся названия частей тела, простейших терминов родства, элементарных действий и состояний, числительные и т.п.33) Основной словарный фонд не является неизменным, — и здесь создаются новые обозначения для старых понятий, в отдельных случаях и заимствованные, однако новейшими исследованиями установлено, что основной словарный фонд любого языка обновляется в среднем не более чем на 15% в течение 1000 лет.

К основному фонду языка относится также звуковое оформление грамматических категорий — префиксы, суффиксы, падежные и глагольные окончания и т.п.

При анализе древнеармянского основного языкового фонда выявляется прежде всего, что он является индоевропейским. Тем самым снимается всякий вопрос о возможной «двуприродности» древнеармянского языка34). Языковой предок древнеармянского языка, протоармянский язык, мог быть только индоевропейским, не родственным ни хуррито-урартским языкам, [202] ни хаттскому, ни современным кавказским языкам (абхазо-адыгским, картвельским, нахско-дагестанским), ни семитским.

Во-вторых, выявляется, что протоармянский язык не принадлежал ни к анатолийской, ни к индоиранской, ни, скажем, к славянской35) ветви индоевропейских, так как фонетические изменения, свойственные древнеармянскому по сравнению с реконструированным праиндоевропейским, отличны от происшедших во всех этих ветвях36), и имеются также существенные расхождения с ними в выборе лексики основного словарного фонда37).

Вопрос о вероятной дате появления носителей протоармянского языка на Армянском нагорье. Поскольку древнеармянский язык не родственен языкам автохтонов Армянского нагорья — хурритов, урартов и т.п. (хотя именно эти языки являются для него субстратом), ясно, что он занесен сюда извне. А поскольку он не принадлежит и к тем ветвям индоевропейской семьи, которые проникли в Переднюю Азию в III и первой половине II тыс. до н.э., [203] постольку он должен считаться появившимся здесь либо еще раньше, либо позже этого времени.

Однако нет никаких данных о наличии в Передней Азии индоевропейских языков, более ранних, чем анатолийские и индоиранские. Правда, согласно теории Г.Б. Джаукяна, урартский язык находится в боковом (коллатеральном) родстве с праиндоевропейским. Однако мы уже отмечали, что индоевропейские черты в урартском, вероятнее всего, являются результатом воздействия адстрата — соседних анатолийских языков юго-восточной подгруппы. Во всяком случае, и с этими индоевропейскими элементами в урартском древнеармянский не разделяет важнейших фонетических особенностей38) и, следовательно, не может быть возведен к ним.

Остается вывод, что протоармянский язык был занесен на Армянское нагорье позже середины II тыс. до н.э. и, конечно, раньше середины I тыс. до н.э. — периода, к которому восходят первые пласты заимствований из иранских и семитских языков в древнеармянский. Таким образом, единственной ветвью индоевропейской языковой семьи, к которой может быть отнесен древнеармянский язык, является фрако-фригийская, датируемая в Азии XII в. до н.э. К сожалению, наши сведения о [204] фрако-фригийских языках чрезвычайно скудны, однако имеющиеся данные подтверждают их родство с древнеармянским39). К тому же греческие авторы, заставшие армянский язык на чрезвычайно ранней стадии развития — за тысячу лет до первых памятников армянской письменности — свидетельствуют что он был тогда очень похож на фригийский (Эвдокс Книдский) и что армяне считались в Малой Азии «отселившимися от фригийцев» (Геродот). Мы не имеем оснований не доверять [205] этим свидетельствам40). Таким образом, протоармянский язык мог появиться на Армянском нагорье не ранее XII и не позже VI в. до н.э.

Начиная с середины VIII и по конец VII в. до н.э. вся территория от гор Киликийского Тавра на восток входила в состав могущественных держав, которые вряд ли могли допустить значительные этнические передвижения по своей территории, и во всяком случае, такие передвижения не могли бы пройти без того, чтобы об этом не сохранили известий многочисленные дошедшие до нас от этого времени летописи, анналы, надписи и царские письма. Эти источники сообщают для данного отрезка времени о вторжении киммерийцев из Северного Причерноморья — по-видимому, через Дарьял во второй половине VIII в. до н.э., — и о вторжении скифов через Дагестан в начале VII в. до н.э. Скифы не могут иметь отношения к образованию древнеармянского языка, так как говорили на языке иранской группы41), и то же, с нашей точки зрения, верно в отношении киммерийцев42). Однако большинство исследователей [206] считают киммерийцев фракоязычными, и поэтому следует рассмотреть, нельзя ли считать их язык предком древнеармянского43).

На это следует ответить отрицательно. Прежде всего, киммерийцы были малочисленны44). Опасность их заключалась лишь в их большой подвижности, в том, что они впервые ввели тактику массового кавалерийского боя. Затем, по имеющимся данным, они осели не на Армянском нагорье, которое в то время прочно удерживала Урартская держава, а западнее — в восточной Малой Азии и Понте и, возможно, севернее, в некоторых районах Грузии45).

Таким образом, период с 750 г. по, примерно, 635 г. до н.э., следует исключить как возможное время проникновения носителей протоармянского языка на Армянское нагорье.

Мы уже упоминали об известном предположении, согласно которому протоармяне продвинулись в эту область между 635 и 590 гг. до н.э., в хаотический период скифского вторжения и падения Ассирийской и Урартской держав, до установления твердой власти Мидийского царства, а затем Персидской державы Ахеменидов. Но в этом случае следует объяснить, где протоармяне находились до 635 г. до н.э. История территорий Киликийского Тавра и более восточных, как мы видели, довольно хорошо освещена в источниках примерно с 745 по 635 гг., и мы можем быть уверены, что в этот период здесь имелось только оседлое земледельческое население, которому не свойственно сниматься с мест и куда-то двигаться46). Следовательно, [207] речь может идти только либо о более северных горных областях (однако непонятно, как протоармяне могли бы туда попасть, так как, насколько мы можем судить, там и это время жили грузиноязычные племена), либо о центральноанатолийских степях к западу от Киликийского Тавра. На последней территории конца IX в. — начала VIII в. по 676 г. до н.э. существовало могущественное государство Фригия (Мушку или Мушки, как его называют ассирийские и урартские источники). Можно было бы думать, что до скифского вторжения армяне составляли часть фригийцев, а в связи с этим вторжением отселились и продвинулись на восток; но и это предположение неприемлемо, так как лингвистические данные показывают, что фригийский и древнеармянский разделились, отойдя от общего языка-основы, значительно раньше: древнеармянский — особый язык фрако-фригийской ветви, а не диалект фригийского языка VIII в. до н.э.47) Следовательно, протоармяне могли участвовать в общем движении фрако-фригийских племен конца II тысячелетия до н.э., но не в качестве части фригийцев, а в качестве отдельного народа или племенной группы.

Остается предположить, что протоармянский проник на Армянское нагорье до VIII в. до н.э. — по всей вероятности, [208] даже до создания Фригийской державы в IX (?) в. до н.э. Таким образом, искомый период суживается до трех-четырех столетий: с XII по IX в. до н.э. Так как общее движение фрако-фригийских племен шло, как мы видели, с запада на восток, то в протоармянах мы должны видеть головной отряд этого движения.

И действительно, ассирийские источники, как мы видели сообщают о вторжении еще подвижных племен с запада в долины верхнего Евфрата и Арацани в первой половине XII в. до н.э., сразу после падения Хеттского царства: упоминаются мушки, каски-абешлайцы и урумейцы. Из них во всяком случае мушки и урумейцы, видимо, здесь и осели,48) так как первые упоминаются на этой же территории уже в качестве земледельческих племен еще и в начале IX в. до н.э., а существование «страны» Уруму, Урме или Арме, тоже примерно в этом же районе, засвидетельствовано ассирийскими и урартскими надписями в IX—VIII вв. до н.э.

Таким образом, мы должны, по-видимому, искать протоармян в мушках или урумейцах, или в тех и других — племенах, проникших в долины верхнего Евфрата и Арацани около 1165 г. до н.э. Следует напомнить, что речь у нас пока идет о протоармянах как носителях языка-предка древнего и современного армянского, но не о более широкой проблеме — возникновении самого армянского народа, которая так просто не решается.

Теория о хайасском происхождении армянского народа. Прежде чем перейти к проблеме мушков и урумейцев, следует рассмотреть широко распространенную теорию, которая видит «колыбель армянского народа» в Хайасе49).

Начнем с того, что ясно поставим вопрос: имеется ли здесь в виду физическая, языковая или культурная преемственность, или все эти виды преемственности вместе.[209]

Говорить о физической преемственности между Хайасой и армянским народом можно лишь в том случае, если доказать, что хайасцы выселились из своих первоначальных мест обитания в Понте, в долине Чороха и, возможно, в верховьях Евфрата и расселились по всему Армянскому нагорью, полностью или в значительной степени вытеснив предшествующее хуррито-урартское население, и что, таким образом, весь армянский народ или большая его часть физически происходят от хайасцев. В противном случае о физической преемственности от Хайасы можно говорить только в отношении тех сравнительно небольших групп армянского народа, которые непосредственно жили на территорий бывшей Хайасы.

Никаких данных о широком расселения хайасцев на юг, юго-восток и восток не имеется. Высказанное в «Истории армянского народа»50) утверждение, будто бы с падением Хеттского царства Хайаса усилилась, расширилась на западные районы Армянского нагорья и превратилась в сильное царство, боровшееся с Урарту, не основано на источниках. Напротив, из источников, по-видимому, следует, что объединение Ацци-Хайаса распалось еще в XIII в. до н.э., задолго до падения Хеттского царства, и с тех пор более ни в каких памятниках не упоминается; что впоследствии на территории Хайасы [210] образовалось хурритское царство Дайаэни, а затем северная его часть была занята грузиноязычными племенами; правда, бывший хайасский участок верхней долины Евфрата мог входить в область образования армянского народа, но к тому времени здесь уже не было и следов Хайасы. В источниках нет никаких данных о хайасцах за пределами былой территории Хайасы, ни о каких-либо посредствующих звеньях между Хайасой и армянами позднейших времен.

Что касается культурной преемственности, то армяне, несомненно, преемники всего древнего населения нагорья, в первую очередь хурритов, урартов и лувийцев; нет никаких данных об особо важном культурном воздействии на позднейшее население нагорья со стороны именно Хайасы более, чем Исувы, Алзи, Уруатру или Кумме. О культуре Хайасы мы, в сущности, знаем очень мало, кроме ее брачных обычаев и имен божеств, от которых не осталось никаких воспоминаний в армянской традиции51).

Следовательно, речь может идти только о языковой преемственности. Предположение о такой преемственности между гипотетическим хайасским языком и древнеармянским по своему существу бездоказательно и основано только на некотором сходстве названия страны Хайаса (Ḫajasа со звуком խ) и самоназванием армян — хайк' (haj-kh со звуком հ)52). Уже из [211] того, что было сказано выше о характере этнонимов вообще, видно, что это сходство отнюдь не является доказательством органической связи этих терминов. При этом, как показывают примеры аналогичных по структуре древнеармянских слов53), сказать, как звучала исходная форма слова հայք очень трудно: в начале его мог быть и согласный р-, и праиндоевропейский ларингал *Н-, и звук h-, сам имеющий в индоевропейских языках различное происхождение, например, из s-; дифтонг -aй- тоже мог восходить к различным звукосочетаниям, в том числе к -ате-, -ати-. Основой слова հայք является հայո (а не, скажем, *հայա-)54), и в нем нет никаких следов суффикса -са. Этот суффикс Г.А. Капанцян толкует как древний малоазиатский топонимический суффикс -ssa(s)55), действительно широко распространенный во всей Малой Азии. Но есть одна область, где этот суффикс совершенно не встречается, и это именно Армения. Поэтому в слове «Хайаса» элемент -са, если и является суффиксом, то не имеющим отношения к древнеармянскому языку; но возможно, что он входит в основу слова; объяснить его отсутствие в слове հայք при предположении его происхождения от термина Խայասա весьма трудно.

Что касается других данных о хайасском языке, то они представлены пятью именами собственными людей: Аиссияс, Аннияс, Марияс, Муттис и Хукканнас (и еще неясно [212] читаемое — Караннис или Ланнис)56) и пятью именами богов — Тарумус Териттитунус, Унаккастас, Утактаннас (?) и Палтаик (?), не считая некоторых поврежденных или зашифрованых гетерографическим написанием57). Имена местностей мы исключаем, так как нет гарантии, что они принадлежат хайасскому, а не какому-либо более раннему языку58). Все эти имена искажены хеттской передачей (хеттскому языку, в частности, принадлежат падежные окончания на -с, -ас, -ис). В первоначальном варианте хайасской теории, как она была выработана Г. А. Капанцяном, эти имена, по принципу внешнего сходства, этимологизировались из разных языков, преимущественно из хурритского, но, во всяком случае, не из индоевропейских, что уже исключало возможность отождествления хайасского языка с протоармянским, поэтому Г.А. Капанцян был вынужден прибегнуть к выдвинутому еще Н. Я. Марром тезису о «двуприродности» армянского языка и отрицанию его индоевропейского характера. Однако новейшие исследования полностью подтвердили его индоевропейскую принадлежность, впервые установленную еще в XIX веке.

Г. Б. Джаукян59) попытался доказать индоевропейский характер хайасского языка. Несмотря на проявленную им большую эрудицию в области индоевропейского языкознания, выводы [213] его не представляются достаточно убедительными. В корнеслове любой языковой семьи можно подобрать корни, звучащие достаточно сходно с десятком произвольно выбранных имен, значение которых к тому же неизвестно, и поэтому не может быть никакой гарантии, что корни, подобранные по сходству звучания, подходят к этим именам и по значению60). Но даже если принять выводы Г. Б. Джаукяна, то во всяком случае несомненно, что этот«индоевропейский хайасский язык» не имеет никакого отношения к древнеармянскому61). И каким образом могло бы случиться, что этот язык оказался бы настолько близким языку фригийцев, прибывших в Малую Азию многими столетиями позже и не имевших с Хайасой ровно никакого контакта, что их родство бросалось в глаза греческим наблюдателям, не обладавшим современной лингвистической подготовкой?

Итак, связь армянского народа и языка с Хайасой недоказуема и по самому существу весьма мало вероятна.

Проблема мушков. Теперь мы можем перейти к анализу данных о мушках и урумейцах. Прежде всего остановимся на проблеме мушков.

В пользу того, что именно мушки явились носителями протоармянского языка, говорит и время их появления, и [214] место их оседания, считавшееся издревле родиной армянского народа62), и совпадение их обозначения с обозначением фригийцев. Следует еще раз отметить, что в ассирийских источниках можно выделить две разные группы мушков: одни мушки захватили Алзи и Пурукуззи (у стечения Арацани и Евфрата) около 1165 г. до н.э. и засвидетельствованы в качестве земледельческого населения в этом районе вплоть до начала IX в. до н.э. Нельзя утверждать, что эта группа мушков жила только в этом районе, а не в других районах, западнее, по их пути через Малую Азию, так как анналы, в которых они упоминаются, естественно, говорят каждый раз только о тех территориях, на которых в данном случае побывали ассирийские войска. В действительности же есть основания думать, что эта группа мушков распространялась и на западный берег верхнего Евфрата, откуда и проникала вплоть до Каркемиша63).

Другие мушки упоминаются в связи с походами ассирийского царя Саргона II (722—705 до н.э.) и урартского царя Русы II (первая половина VII в. до н.э.) к западу от Малоазийского Тавра и со всей бесспорностью отождествляются с фригийцами.

Может показаться странным, что восточные мушки, которых мы отождествляем с протоармянами, после Ашшурнацирапала II более не упоминаются в ассирийских и урартских источниках. Но это объясняется тем, что область мушков, как мы видели, в 856 г. до н.э. была покорена ассирийским царем [215] Салманасаром III (в надписи его она названа термином Ишуа, то есть Исува, по-видимому уже архаическим) и включена в качестве «провинции Наири, Алзи и Сухму» в состав Ассирии, а между 799 и 780 гг. до н.э. была завоевана Минуей, царем Урарту, и включена и состав этой державы. Надписи обоих этих царей, как это часто бывало в подобных текстах, оперируют не этническими, а только топографическими и политическими обозначениями64). С этих пор и до конца существования Ассирии и Урарту на территорию Алзи не совершалось более походов, и поэтому она в надписях более и не упоминается65). Независимы остались только две «страны» по окраинам территории, занятой мушками, — Арме-Шубрия, ненадолго завоеванная в 673 г. до н.э. ассирийским царем Асархаддоном, а в конце VII в. до н.э., как и другие периферийные области Ассирийской державы, вероятно, снова добившаяся независимости, и Мелид-Камману на противоположном Алзи берегу Евфрата, подчинявшаяся Ассирии только в течение около 30 лет.

Однако проблема отождествления этнического термина мушки остается весьма сложной. А. Гетце сопоставляет мушков — на основании внешнего сходства структуры слова — с касками (кашка или каска), однако такое сопоставление весьма мало вероятно66). В отличие от касков, мушки хеттским [216] источникам не известны67). Ряд исследователей связывает мушков с засвидетельствованным греческими источниками племенем мосхов и с грузинским племенем месхов. Надо заметить, что если ассирийцы, урарты и древние евреи, несомненно, называли мушками фригийцев, то греки различали фригийцев от мосхов.

Данные античных авторов о мосхах весьма противоречивы. Гекатей68) говорит о них, как о «колхском», т.е, очевидно грузиноязычном народе, жившем по соседству с матиенами, иначе говоря, хурритами, а Геродот (III, 91; VII, 78) перечисляет их в составе народов XIX сатрапии Ахеменидской державы, т.е. Понта, соединяя их с тибаренами, которые жили около Котиоры (совр. Орду; см. Ксенофонт. Анаб. V, I сл.)69); из этого следует, что они жили западнее колхов и, во всяком случае, не восточнее верхнеевфратской долины. Однако полутысячелетием позже Страбон помещает мосхов в двух разных местах, но в обоих случаях далеко от Понта: во-первых, где-то в совр. Абхазии (XI, 2. 12 сл.; там же помещает их и Стефан Византийский, ссылаясь на писателя VI в. до н.э. Гелланика, — возможно ошибочно, как полагает Г.А. Меликишвили, опираясь на Кисслинга); и, во-вторых, в горах на стыке Колхиды, Иберии и Армении (XI, 2, 18). Последние мосхи — это, очевидно, месхи позднейших писателей, как византийских, так и грузинских, и, возможно, здесь простое смешение двух сходных терминов, или же попытка, отождествления позднейшего термина с известным от древних авторов. Г.А. Меликишвили считает термин месх как название грузиноязычного племени этого района поздними, по-видимому, чужеродным. Урартские источники не знают в этой области ни мосхов, ни месхов. Наконец, следует отметить, что термин мосок распространен в аварском языке как название грузинского народа в целом70). Все это заставляет подозревать, что термин мосхи — вообще не этноним, а скорее какое-то прозвище, которое [217] могло применяться к разным племенам. Таково же положение и с халибами; греки, видимо, называли халибами не только халибов-халдайцев, но и всех жителей Понта, торговавших железной рудой (см. Раuly s.v. Chalybes); в ряде случаев можно подозревать, что понтийские мосхи — другое обозначение халибов-халдайцев, которые, действительно, жили между тибаренами на западе, мосинойками на севере и матиенами на юге — юго-востоке71).

Выдвигалось предположение о том, что в мушках древневосточных текстов следует видеть грузиноязычное племя; точно так же область Табал в Киликийском Тавре сопоставляется с понтийскими тибаренами71а), якобы переселившимися сюда из Табала (или наоборот, отсюда в Табал), а сами тибарены, на основе довольно сомнительного сходства в звучании термина, — с иберами, то есть восточными грузинами. Более осторожно высказывается Г. А. Меликишвили72), который лишь допускает присутствие в Киликийском Тавре начала I тыс. до н.э. (Табале) грузиноязычных племен73).

Но в племенах «мушки», по мнению Г. А. Меликишвили следует видеть грузинские племена. Он полагает, что в ассирийских источниках речь идет о по крайней мере двух разных вторжениях этих племен в район Армянского Тавра: первое засвидетельствовано Тиглатпаласаром I для времени около 1165 г. до н. э., а со вторым связано упоминание мушков в том же районе в IX в. до н.э.74) При этом он сопоставляет имя [218] царей Фригии — Гордий — и название их столицы — Гордион — с названием горного племени восточной части Армянского Тавра и Гордиенских, или Кордуенских (совр. Курдистанских), гор — кардухи, а это последнее название — с самообозначением картвелов. Все это, однако, представляется весьма натянутым. Лингвистически едва ли допустимо сопоставление отдаленно похоже звучащих имен, без объяснения закономерности переходов (к||г, т||д и т.д.)75). К тому же, по замечанию самого Г. А. Меликишвили, суффикс -ухи в имени кардухов указывает скорее на их хуррито-урартскую принадлежность. Место обитания кардухов (долина р. Кентрит-Бохтан и горы вокруг верховьев Большого Заба, то есть районы, где и ассирийскими источниками засвидетельствованы хурритские горные племена, подобно кардухам V—IV вв. до н.э. державшие в страхе окрестные долнны),76) не имеет контакта ни с местожительством несомненных грузинских племен, ни с местожительством восточных мушков (даже если помещать их, по Г.А. Меликишвили в северомесопотамских горах Кашияри — Тур-Абдин, что, [219] с нашей точки зрении, неправильно)77). И наконец, совершенно незакономерно сопоставлять имя племени с именем лица, жившего на 1000 км западнее, и названным по этому лицу городом. Таким образом, из всей аргументации не остаётся ничего, кроме сходства названий мушков с названием мосхов и грузинского племени месхов.

Г. А. Меликишвили пишет78): «Среди ассирийцев название «табалы» могло употребляться (подобно названию «мушки») в собирательном смысле и обозначать племена разного происхождения; однако среди них (в качестве, по крайней мере, одной составной части) следует, очевидно, предполагать присутствие и картвельских (в частности, западно-грузинских) племен». Здесь надо внести одну поправку: ассирийские источники не знают племени «табалов», а только область Табал79), по-видимому, с лувийским населением (хотя возможны здесь и другие этнические группы). Что касается термина мушки, то собирательное его значение вероятно. Однако потому ли ассирийцы, урарты и древние евреи обозначали фрако-фригийские племена и государственные образования термином мушки, что вместе с ними и среди них жили и грузиноязычные племена мосхов, как полагают Г. А. Меликишвили, 3. Кавеньяк, Н. В. Хазарадзе и др.80) или, наоборот, некоторые грузинские племена назывались мосхами потому, что когда-то жили на [220] подвластной Фригии территории, как предложили считать мы,81) пока не может быть установлено.

Существенно определить первоначальное звучание спорного термина. Звука х в нем не было: нет его ни в ассирийской передаче (мушки, Мушку), ни в урартской (Мушки-)82), ни в «хеттской-иероглифической» (лувийской: мускаи(н); «ш» в «хеттском-иероглифическом» не было), ни в древнееврейской, где все дошедшие до нас формы восходят к праформе *мошк-, ни в древнегреческой (греч. Moskhoi содержит придыхательное kh, соответствующее армянскому ք, а не х, то есть армянскому խ, как можно было бы подумать, судя по традиционному произношению; ср. др-армянск. Մոսքեկան, название «Мосхских» — т.е. месхских? — гор. Следовательно, исходной формой нужно считать *мошк’-, *мушк’-, *моск’-, или *муск’- (մոշք-, մուծք-, մոսք-, մուսք-)83) и является ли грузинское месх- [221] (մեսխ-, только с двумя совпадающими звуками) тем же самым термином, еще нуждается в доказательствах84). Нет ничего невозможного в том, что в период, когда нашествие фрако-фригийцев разливалось по Малой Азии, отдельные их племена могли попасть и в Понт и даже в Закавказье и впоследствии стать грузиноязычными, или что отдельные грузинские племена, в течение какого-то времени подчиненные Фригии, впоследствии могли получить прозвище «фригийцев» (мушки), или, наконец, что это прозвище по каким-либо историко-культурным признакам и ассоциациям могло широко применяться впоследствии к разным племенам и народам.

Однако остается несомненным то обстоятельство, что в наиболее ранних источниках термином мушки во всяком случае обозначалась Фригия и фригийцы, в индоевропейской языковой принадлежности которых никто не сомневается85), а следовательно, так могли обозначаться и вообще фрако-фригийские, в том числе и протоармянские племена. Здесь следует обратить внимание на предположение А. Гётце86) о том, что термин мушки первоначально относился к фрако-фригийскому племени мисов в северо-западной Малой Азии и Троаде (греч. Mysoi, читать мусой, основа мус — «ш» в греческом не было) и области Moesia на Балканах. Быть может, мисы были [222] первым фрако-фригийским племенем, с которым познакомились жители Малой Азии, а затем их название было распространено и на все родственные или близкие по культуре племена87).

Если же мы допустим, что восточные мушки Тиглатпаласара I, Тукульти-Нинурты II и Ашшурнацирапала (а также, вероятно, Катуваса каркемишского?) не протоармяне, а временно88) попавшие сюда протогрузинские племена, то снова встанет вопрос, каким же образом, когда и откуда сюда попали индоевропейцы-армяне, составившие здесь постоянное население. Мы уже указывали на то, что в VIII—VII вв. до н.э. в прилежащих областях неоседлого, способного к передвижению населения не отмечается, и что, следовательно, XII в. [223] до н.э., век исторически засвидетельствованных больших народных передвижений, — в том числе, в первую очередь, передвижений именно фрако-фригийцев, к которым должны были принадлежать и протоармяне, — является наиболее вероятной датой появления протоармян на Армянском нагорье. Если же мы имеем прямое свидетельство о появлении здесь именно в это время нового племени, носящего обозначение, несомненно применявшееся к фрако-фригийским племенам, то логично видеть в этом племени, то есть в восточных мушках, именно протоармян, которые жили здесь же и в дальнейшем, а не грузин, которые впоследствии здесь никогда не жили, и появление которых здесь могло быть, самое большее, случайным и временным. Между тем, надпись Ашшурнацирапала свидетельствует о том, что мушки перешли здесь к оседлости.

Проблема урумейцев. Теория С.Т. Еремяна. Однако та же надпись Тиглатпаласара I, которая говорит о первом появлении мушков в долине верхнего Евфрата, упоминает и еще два пришлых племени, а именно касков-абешлайцев и урумейцев. Поэтому нам придется проанализировать имеющиеся данные и об урумейцах (поскольку вопрос об абешлайцах был уже разобран выше, стр. 12 и 123). В этой же связи необходимо остановиться на теории С.Т. Еремяна, которая является, по-существу, попыткой примирить «хайасскую» и «мушкскую» теории происхождения протоармян, а также теорию И. Маркварта, видевшего предков армян в «аримах» (или «Ариме») Гомера89).

По мнению С.Т. Еремяна, урумейцы отождествляются с аримами, которых он для хеттского периода локализует на территории Хайасы или по соседству с ней. Увлеченные общими этническими передвижениями ХII в. до н.э., аримы-урумейцы, вместе со своими соседями, касками-абешлайцами, спустились в долины верхнего Евфрата и Арацани и образовали [224] здесь, в районе совр. г. Муша и в Сасунских горах, «страну» называемую в источниках Уруму, Урме90) или Арме, слившуюся с хурритской «страной» Шубрия. Горный район внутри Сасунских гор не мог быть покорен ни ассирийцами, ни урартами, и здесь образовалось ядро будущего армянского народа и армянской государственности. Именно аримы-урумейцы были носителями протоармянского языка; они слились с родственными им по языку мушками-фригийцами, привнесшими в древнеармянский язык фрако-фригийский элемент.

Изложенная теория С.Т. Еремяна нуждается в некоторой модификации. Прежде всего, хеттским источникам аримы ни в районе Хайасы, ни где-либо в другом районе не известны91). Аримы, «право» которых претендовать на роль предков армянского народа основывается лишь на некотором сходстве названий, упомянуты только в «Илиаде» в весьма неопределенном контексте (в развернутом сравнении)92), из которого совершенно не ясно, где автор поэмы мыслил их живущими; даже неясно, идет ли речь о племени аримов или о городе Ариме93), но только видно, что говорится о вулканической местности. Ни из чего не следует, что аримы вообще жили в Малой Азии, и античные комментаторы помещали их в самых [225] разных странах94). Затем, как мы уже видели, недоказуемо, что в районе Хайасы во II тыс. до н.э. жили индоевропейские по языку племена, и тем более племена одной ветви с протоармянами. И, наконец, если урумейцы и мушки были племенами географически столь разного происхождения, то их языки не могли бы восприниматься как родственные;что касается фрако-фригийского95) элемента в древнеармянском, то это не еще один пласт заимствований, — он сам составляет основной словарный фонд языка.

Следует, так же как и в случае с мушками, попытаться установить точное древнее звучание также и названия урумейцев. Имея в виду, что урартское, а возможно и аккадское у чаще всего фактически передает о, а также учитывая чередование названий Урме||Арме, следует предположить, что основой названия скорее всего является ор(о)м-. Сопоставление этого термина с аримами требует объяснения изменившейся огласовки. Такое изменение было бы сравнительно легко объяснимо, если бы мы имели дело с семитскими языками, в которых, как известно, корень состоит из согласных, а гласные могут меняться в зависимости от грамматической или словообразовательной формы, но оно требует серьезного обоснования, когда речь идет об индоевропейском языке. Нужно заметить, что сами армяне, насколько известно, никогда не называли себя «оромами», ни, впрочем, армениями или армянами.

Кто такие урумейцы — сказать трудно. Источник говорит о них лишь, что они действовали совместно с касками-абешлайцами и что они происходили из «страны хеттов», то есть пришли с запада, из-за Евфрата. Это могло быть и каскское [226] или родственное каскам племя, или другое обозначение тех же мушков (это, впрочем, маловероятно, так как и мушки, и урумейцы упомянуты, хотя под разными годами, но в одной и той же летописи). Наконец, это могло быть фрако-фригийское племя того же происхождения, что и мушки (ведь фрако-фригийцы, жившие еще родоплеменным строем, должны были распадаться на множество мелких разноименных племен, и вряд ли имели общее самоназвание; однако в этом случае следует объяснить, почему урумейцы выступают в союзе не с мушками, а с иноязычными касками). Они, несомненно, вошли в состав армянского народа, но нет основания приписывать им более важную роль по сравнению с мушками.

Территория расселения протоармян. Таким образом, мы приходим к выводу, что носители протоармянского языка, известные древним под названием мушков (восточных) и, возможно, также урумейцев, пришли в долину верхнего Евфрата и нижнего Арацани во второй четверти XII в. до н.э., после разрушения ими Хеттской державы.

Территорию их расселения можно попытаться уточнить. Уже первые ассирийские известия указывают как на место поселения мушков и урумейцев на область Алзи (позднейший Аг'дзник), в это время включавшую нижнюю часть долины Арацани и районы к югу от этой реки; но, как мы видели, есть основание думать, что мушки осели и в долине верхнего Евфрата, по обоим его берегам. Областью оседания урумейцев надо, очевидно, считать страну Уруму или Урме, иначе Арме, если эти названия тождественны. К этой области урартские надписи (УКН, № 41с, 156 DI + DII) относят города Кулмери и Нехерия96), находившиеся на южных склонах Сасунских [227] гор; ассирийские источники относят Кул(лим)мери к стране Шубрия97), которая урартским источникам не известна и, видимо, слилась с Урме, хотя еще в IX в. до н.э. ассирийская надпись отличала Внутреннее Уруму от Шубрии98). Шубрия имела хурритскую династию99), но население, особенно в долинах и на склонах, могло быть смешанным.

Несомненно, однако, что попав в верхнеевфратскую долину, мушки должны были осесть и на правобережье Евфрата, где они в X в. доходили, по-видимому, даже до Каркемиша100). Если Тиглатпаласар I об этом не упоминает, то, вероятно, потому, что в данном контексте заевфратская область его не интересовала. Столицей XIII сатрапии («Армении») при Ахеменидах, в VI—IV вв. до н.э, как мы увидим ниже, был Мелид (Малатья), а в начале V в. Геродот (I, 72, 180) относит к Армении не только истоки Евфрата, но и территорию до водораздела, где берет свое начало Галис. Наличие фрако-фригийцев в этом районе подтверждается, как мы уже упоминали, фригийскими памятниками материальной культуры в Малатье, а может быть и фригийским именем Гурди (Гордий), которое, возможно, носил вождь повстанцев в Тиль-Гаримму (Тогарме?)101). Впрочем, мы упоминали также, что вообще все династии на правобережье верхнего Евфрата, в том числе и в Мелиде, вплоть до VIII в. до н. э. были лувийскими102).[228]

Таким образом, в качестве территории первичного расселения носителей протоармянского языка мы должны рассматривать область от Северного Тавра до отрогов Армянского Тавра у истоков р. Тигра (Сасунских гор), включая долину верхнего Евфрата по обе стороны реки, то есть то, что в хеттское время было «странами» Паххува, Цухма, Тегарама, Исува, Мальдия и Алзи — а также сам район Сасунских гор (Арме-Шубрия). Центральная из этих областей называлась Цупа (Софена, УКН № 39, 4, 10;128 А2, 22), термин, в результате каких-то политических событий получивший гораздо более широкое значение чем ранее, при хеттах103). Из местных жителей носители протоармянского языка застали на правобережье в основном лувийцев (и палайцев?) и отчасти хурритов, на левобережье — в основном хурритов, хотя, как мы видели, лувийский элемент проникал и сюда, см. выше, стр. 86.[229]


22) Этимологии древнеармянских слов из «западноиндоиранского», предложенные Г.А. Капанцяном (Хайаса — колыбель армян, стр. 136-137), все имеют иное объяснение (в большинстве — из парфянского).Слово արծուի «орел», вероятно, попало в древнеармянский через посредство урартского.

23) Например, из парфянского: սեպուհ „младший член княжеского рода", նախարար „нахарар", մշակ „работник, простолюдин", գույն „цвет”, ապաստան „убежище", արձակ „свободный", սպիտակ „белый", ժամանակ „время", արուեստ „ремесло, искусство", բազուկ „предплечье, рука", բաժակ „кубок", հրահանգ „распоряжение", սակ „число; подать", բաժ „подать", աւրէնք „обычаи, закон", յաւիտեան „вечный", խրատ „наставление" (раннепарфянское?), աւան „поселение" (может быть древнеперсидское); из среднемидийского диалекта: աշխարհ „область, страна; мир", արոյր „медь, бронза" и др. Имеются и примеры заимствования того же иранского слова вторично, из среднеперсидского сасанидского времени; так, например, մարզպետ „глава царского двора, мажордом" (из парфянского marzpat) и մարդպետ в том же значении (из среднеперсидского mardpat), վարժապետ „наставник, учитель" (из парфянского varžpat) и վարդապեա „наставник, мастер, учитель" (из среднеперсидского vardpat).

24) Например, գզաթ „шерсть, руно”, հրեայ „иудеи”, փրկան „выкуп", թանգար „купец" (это слово, через арамейский и аккадский, восходит к шумерскому dam-gar), ձիւթ „смола".

25) См. Г. X. Саркисян, Тигранакерт, М., 1960, стр. 49 и сл.

26) Например, սրիկայ „негодный, пустой”, հեգենայ „слог”, աթութայք „буквы", շուկայ „рынок", չաբաթ „суббота", շափիղայ „сапфир". Примеры на арамейские, сирийские и иранские слова в древнеармянском указаны нам А. Г. Периханян.

27) Например, կնիք „печать" из аккадского kanniki „запечатанный документ", ադուռ „кирпич" из аккадского agurru (последнее слово, во всяком случае, не через урартское посредство).

28) Из урартского, по-видимому, սուր „меч” из šurə „оружие”; ծով “озеро, море" из šo(w)ə „вода, озеро", աւրեար „муж, полноправный мужчина* из ewri- „хозяин, господин" и др. (ср. еще стр. 77, прим. 7).

29) Из предложенных Г. А. Капанцяном хурритских этимологий для древнеармянских слов заслуживают внимания աստեմ „женюсь” от хурритского as̄te жена, թիւ „число" от хурритского tiw- „говорить, называть" (последнее слово может быть и урартским). Некоторые слова происходят, видимо, из промежуточного (верхнеевфратского?) диалекта, соединявшего черты урартской лексики с хурритскими фонетическими особенностями (ае > е, сохранение удвоенных согласных), напр.: ծառ „дерево”, из *ṣarrə, ср. урартск. ṣarə „сад", աղխ „дом, хозяйство* из. *alleḫə, ср. урартск. alae ”хозяин”.

30) Например, աղանդեր „закуска" из хеттского alattari „род хлебца", խառնամնեմ „мешаю" из хеттского ḫarnamnia со значением „возбуждать мятеж",  քրթմնջեմ сержусь, ропщу" из хеттского kartimmijaz „гнев” (от kart- „сердце", ср. в древнеармянском սիրտ). Большие списки якобы хеттских слов в древнеармянском, приводимые Г. А. Капанцяном в его различных работах, наряду с действительными заимствованиями из хеттского, содержат множество случаев либо общеиндоепропейской, либо парфянской лексики.

31) К таким словам, возможно, относятся անկ „глаз", շուն, շան- ”собака". Может быть, к лувийскому восходят и отдельные особенности древнеармянского склонения.

32) К анатолийским языкам древнеармянский не может принадлежать еще и потому, что история развития фонетической системы от праиндоевропейского к древнеармянскому совершенно иная, чем к древнеанатолийским, и то же, даже в еще большей степени, относится и к морфологии. Анатолийские и древнеармянский нельзя возвести к некоему общему языку-основе анатолийской ветви, но только к праязыку, общему для всех вообще индоевропейских языков.

33) Например, в древнеармянском имена հայր „отец", մայր „мать", հաւ „дед, предок", գետ „река", собственно „вода", մեղր „мед", գարի “ячмень", սիրտ „сердце", հետ „след", ոտն „нога", բարձր „высокий", կով “корова", հաւ „птица", աղ „соль", միս „мясо" и мн. др.; глаголы բեր-приносить", գէտ– „знать, ведать", ագ- „одеваться", արբ– „пить", ծան- «знать, быть знакомым» и мн. др., все основные числительные, местоимения и т.п. восходят к праиндоевропейскому языку-основе, минуя анатолийское, иранское, греческое или славянское посредство, что видно из их звукового оформления, противоречащего фонетическим законам этих языковых ветвей. Отличие этой группы слов по характеру содержания понятии от остальных пластов, включающих слова, преимущественно связанные с позднейшими этапами развития культуры, бросается в глаза

34) См. А.А. Асмангулян, Против гипотезы о двуприродности армянского языка. «Вопросы языкознания». 1933, № 6, стр. 21.

35) Говорить о «славяно-скифских» языках как одном из источников древнеармянского (Г.А. Капанцян, Хайаса — колыбель армян, стр. 151 и др.) невозможно, так как скифский и славянские принадлежат к разным ветвям индоевропейской семьи.

36) Так, только в древнеармянском праиндоевропейские р, t дали придыхательные (затем развившиеся в հ h и ноль); этого явления не наблюдается ни в иранских, ни в славянских (в отношении анатолийских вопрос не вполне ясен); только в древнеармянском серия праиндоевропейских фонем kw, g w, g wh перешла в ք,  кh, կ k, գ g (или ջ ј), этого явления полностью в таком виде нет ни в иранских, ни в славянских, ни в анатолийских и т.п. Ср. древнеармянские ոտն „нога", հետ „след", երեք “три” с иранскими (авестскими) paδa „нога", θray- „три", со славянскими (русскими) под, три, с хеттскими petan „место", t(a)rai- „три", а также древнеармянские քան „чем", կին „жена", ջնեմ „ударяю" с иранскими (авестскими) -čа- местоименная основа, janay- „жена", g/jan-„ударять", со славянскими (русскими) чем, жена, гнaть и с хеттскими kw- местоименная основа, kwen-, кun- „бить".

37) Ср. хеттские имена attas „отец", annas „мать", vatar „вода", milit „мед", halkis „ячмень”, зерно", kart- „сердце", parkus „высокий", глаголы аrnu- „нести, приносить" (древнеармянск. առնում означает „добываю, получаю") akw- «пить", sakk- „знать", was-, wes- „одеваться" (древнеармянск. ագ-ան, но ср. զ-դեստ „одежда") и т.д. с древнеармянскими словами, приведенными выше, стр. 202, прим. 33. Из приведенных 11 примеров пять слов в хеттском — от другого корня (attas, annas, ḫalkis, akw-, sakk-), два — в другом звуковом оформлении (kart-, parkus), и четыре расходятся с древнеармянским либо суффиксами, либо значением и т.п. Большой процент расходящихся корней основного словарного фонда указывает на отделение древнеанатолийского языка-основы, с одной стороны, и фрако-фригийского языка-основы — с другой, от общего индоевропейского праязыка в глубокой древности. Согласно А. Камменхубер, древнеармянский отделился от общеиндоевропейского языка ранее всех других индоевропейских языков, кроме греческого, — раньше хеттского. См. А. Кammenhuber, Zur Stellung des Hethitisch-Luvischen... «Zeitschrift für vergl. Sprachforschung begr. v. A. Kuhn", 77, 1/2, 1961, стр. 31, 71.

38) Так, по Г. Б. Джаукяну, индоевропейские k', g', g'h отражаются в урартском как ḫ, q, k, а индоевропейские kw, gw, gwh отражаются в урартском как ku, gu, между тем как в древнеармянском эти фонемы дают ս, ծ, ձ и ք, կ, գ соответственно. Кроме того, грамматические показатели урартского языка не имеют совсем ничего общего с армянскими, происхождение которых бесспорно индоевропейское.

39) Фракийский и фригийский дают те же изменения праиндоевропейской фонетической системы, что и древнеармянский, но мы застаем их на более ранней ступени (что и естественно). Так, если для древнеармянского характерен переход р, t (через ступень *ph, *th) в հ h и ноль, то и для фракийского и фригийского характерен переход р, t в ph, th, например в элементе фракийских собственных имен -tiur-d-||-thiur-d и во фригийском собственном имени Appas||Aphpha; если в древнеармянском gwh перешло в գ g (и затем в ջ j), то и для фракийского и фригийского характерен переход gwh в g (в то время как в хеттском gwh переходит в kw); фракийское genton “кусок мясa", собственно ”отрезанное", ср. др.-армянск. ջնեմ „ударяю" (ср. хеттск. kwen- „ударять"), фракийское и фригийское germ- в названиях местностей, по-видимому «Теплое», ср. древнеармянское ջերմ „горячий" (из *germ-; тоже часто употребляется в топонимах). С фрако-фригийскими и рядом других языков (но не с анатолийскими) разделяет древнеармянский и переход праиндоевропейского к' в s и g' в c и далее в с (во фракийском и фригийском g' развилось только до С): фрак. esb- “лошадь", фриг. satilla „повозка, Большая Медведица", фрак. -cen „род (?)" (в именах собственных), ср. древнеармянск. էշ „осел",սայլ „повозка, двуколка", ծին „рождение". Характерен глагольный префикс (аугмент) е-, общий древнеармянскому с фригийским (из других же индоевропейских языков он встречается в таком виде и одном только греческом — балканском соседе фрако-фригийских языков). [См. также Дополнение на стр. 243].

К сожалению, сопоставлять словарный cocтав фригийского и древнеармянского трудно. До нас дошло всего несколько фраз на старофригийском языке и несколько фраз на позднефригийском времен Римской империи, а также некоторое количество отдельных фригийских слов того же времени. Позднефригийский уже подвергся сильнейшему влиянию греческого, но и старофригийский являет ряд заимствований из древнейшего ахейского греческого (например, wanaki- „царь", lawagt- „военачальник", awtos „сам" и др.). Но наиболее существенно то, что дошедший до нас материал фригийского языка почти не содержит слов основного фонда, которые одни только и могут правомерно сопоставляться для выяснения языкового родства. Однако, ср. все же древнеармянск. հայր “отец", մայր „мать", բեր– “нести", գէտ- “знать", սայլ „повозка", աստուած „бог”, ս-ա “этот, эта" (дательный падеж սմ-ա) с фригийскими pat(e)r (в мисийском) „отец", matar, mater- „мать", ber- „носить", wit- „знать" (или „видеть"?), satina, satillа „повозка, Большая Медведица”, Sabazios „верховный бог", si (дательный падеж semun) “этот", sa „эта" и с хеттскими attas „отец", annas „мать", arnu- „приносить", sakk- „знать", siw(an)nis „бог", кā-. арā- „этот".

40) Следует отличать этиологические легенды, создававшиеся греками с целью вывести народы Востока от героев греческой древности (например, о происхождении армениев от Армена, сына Ясона, героя похода аргонавтов, мидян — от Медеи и т.п.) и чисто деловые справки греческих авторов, не связанные ни с какими псевдоэтимологическими и этимологическими построениями. Именно таковы сообщения Геродота и Эвдокса, имеющие характер попутных замечаний. Выведение армян от фригийцев никак не могло стоять «в связи с колонизационными стремлениями господствующего класса античного мира», как полагает Б.Б. Пиотровский (Ванское царство. М., 1959. стр. 123): фригийцы были не колонизаторами, а колонизуемыми. Впрочем, как мы увидим ниже, известие Геродота не может быть принято безоговорочно.

41) Это в настоящее время не вызывает сомнения. См. В.И. Абaeв, Осетинский язык и фольклор, I, М., 1949, стр. 147 и сл.

42) См. И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 239-242.

43) Именно таково мнение Э. Кавеньяка, который связывает происхождение армянского языка с фракоязычными трерами — особой группой киммерийцев или их союзниками. Треры древневосточным источникам не известны, и думать об их оседании на Армянском нагорье нет оснований. См. Е. Саvaignас, L'origine des Arméniens, ”Revue hittite et asianique", XXI, 72, 1963, стр. 47-54.

44) Иначе они не могли бы перевалить через Кавказский хребет — ни вдоль Черного моря, ни через Дарьял, ср. выше стр. 26. прим. 35.

45) См. Б. Б. Пиотровский, Ванское царство, стр. 239; Г.A. Mеликишвили, К историй древней Грузии, стр. 223-224.

46) На этой территории происходили насильственные переселения групп жителей внутри Ассирийской и внутри Урартской державы, но не извне внутрь Урарту, если не считать похода Русы II в 676 г. до н.э. против Фригии в союзе с киммерийцами, который мог сопровождаться переселением жителей из Фригии на Армянское нагорье. Но протоармян, как мы увидим ниже, несмотря на сообщение Геродота о том, что они «отселились от фригийцев», нельзя просто отождествлять с фригийцами.

47) Хотя предполагавшееся расхождение в отражении праиндоевропейских фонем во фригийском, с одной стороны, и древнеармянском, — с другой (и.-е. *gw > др.-арм. կ k, фриг. якобы b; и.-е. *к' > др.-арм. ս s, фриг. якобы к) оказалось, в свете новейших исследований, мнимым, однако выявляется ряд частных фонетических, морфологических и лексических расхождений между тем и другим языком. Эти расхождения такого рода, что делают невозможным прямое возведение древнеармянского к фригийскому; возможно лишь общее происхождение из двух близких диалектов одного языка-основы. Но так как из географических соображений следует также, что протоармяне должны были быть головным отрядом фрако-фригийского движения в Малую Азию и, следовательно, их язык должен был ответвиться от языка-основы не позже начала этого движения, то отсюда вытекает, что фригийский и протоармянский должны были быть отдельными языками (или, по крайней мере, четко разграниченными диалектами) еще на их балканской родине. Подробные данные по этому вопросу мы надеемся опубликовать позже

48) Каски, по-видимому, осели северо-западнее, в «стране Каску», где-то около верховьев Галиса. Они не имеют отношения к разбираемой на проблеме; об их вероятной этнической принадлежности см. выше, стр 12-13 и 192

49) Г. А. Капанцян, Хайаса — колыбель армян, Ереван, 1947. Существенным недостатком данной, как и многих других работ этого заслуженного ученого, являются с общелингвистической точки зрения — игнорирование вопросов исторической фонетики и, как следствие, нечеткое различение заимствований от фактов языкового родства, а с точки зрения клинописной филологии — привлечение на равных основаниях достоверных и недостоверных фактов, проверенных и непроверенных гипотез, устаревших и новейших чтений и сведений. Кроме того, связывая хайасцев этнически, прежде всего, с древними палайцами, Г.А. Капанцян ошибочно считал последних (как и лувийцев) носителями древнейших, доиндоевропейских языков, что, естественно, привело к существенному искажению всей лингвистической перспективы. Вследствие всего этого, несмотря на наличие у Г.А. Капанцяна многих тонких наблюдений, неподготовленный читатель едва ли сможет выделить их среди утверждений спорных и неверных.

50) «История армянского народа», изд. АН АрмССР, ч. I, Ереван, 1951, стр. 25. Г. Б. Джаукян указывает на некоторое сходство отдельных топонимов центральной Армении с топонимикой Хайасы, но это может объясняться общим «куро-араксским» субстратом и другими причинами, например, общей принадлежностью хайасцев и жителей центра нагорья к хуррито-урартской группе языков.

51) О материальной культуре Хайасы мы не знаем ничего. Памятники с городища Алтын-тепе в Эрзинджанской долине, приводимые Г. А. Капанцяном (Хайаса — колыбель армян, стр. 105 и табл. I-II) в качестве хайасских, в действительности урартские (правда, на одном предмете найдена «хеттская иероглифическая» надпись). Крепость на холме Алтын-тепе была построена в урартское время, а до этого холм не был заселен со времен III тыс. до н.э., когда на нем находилось поселение “куро-аракской" культуры, см. Таhsin Özgüç, Excavations at Altintepe, «Türk Tarih Kurumu Belleten», XXV, 98, 1961, стр. 269-290.

52) Любопытно, чго Г. А. Капанцян (Хайаса — колыбель армян, стр. 17), справедливо отвергая сделанное И. Марквартом сопоставление засвидетельствованного в рукописи греческого автора названия понтийского племени Khaoi с самоназванием армян հայք на том основании, что “армянское национальное имя haj не начинается с твердого заднеязычного спиранта «х»", тут же утверждает тождество հայք с названием Хайасы, хотя и оно начинается ”с твердого заднеязычного спиранта «х»" (խ), а вовсе не с հ հ.

53) Հայր, из праиндоевропейского *раtеr „отец", հաւ из *Hawos „дед”, աղ из (հ)աղ из *sal „соль" и т.д.

54) Хеттское а может восходить к праиндоевропейскому о как его историческое изменение, но сомнительно, чтобы оно могло передавать иноязычное о; для этого во всех системах клинописи обычно применяется u.

55) Г.А. Капанцян, ук, соч., стр. 39. Суффикс этот засвидетельствован в лувийском языке, но, по мнению Т.В. Гамкрелидзе («Хеттские языки» и вопрос о переселении в Малую Азию индоевропейских племен, «Труды Института языкознания АН Груз. ССР», Серия восточных языков, VI, Тбилиси, 1957, стр. 45 сл.) может восходить к доанатолийскому (хаттскому) субстрату.

56) Г.А. Капанцян прибавляет еще имена Ваннис, Капилтияс (в его транскрипции — Габилдий) и Арихпицци. Последнее имя во всяком случае хурритское, и к данной проблеме не относится. Что касается остальных двух, то мне не удалось проверить их по автографии, но, судя по приводимой транскрипции, первое из них скорее не имя, а титул, что видно из детерминатива, а второе — название населенного пункта(?).

57) Текст (KUB XXVI, 39) не дает полной уверенности в том, что это боги Хайасы. Индоевропейское происхождение их имен более чем сомнительно и не имеет аналогий. При анализе имен этих божеств Г. А. Капанцян допустил ошибку, приняв некоторые гетерографические написания за фонетические и пытаясь этимологизировать их, исходя из того, как если бы они читались как написано, что не соответствует действительности. Главным божеством Хайасы был хтонический бог, имя которого скрыто под гетерограммой. Он почитался и у хеттов.

58) Так, и хеттские топонимы из хеттского языка, как правило, не этимологизируются.

59) G.B. Jahukуan, The Ḫayaša Language and its Relation to the Indoeuropean Languages, ”Archiv Orientálni”, XXIX, 3, 1961, cтр. 353-405.

60) Деление хайасских имен собственных на основу и суффиксы, предлагаемое Г. Б. Джаукяном, представляется нам произвольным; отсутствие префиксов в хайасском языке типично для хуррито-урартских, но не для индоевропейских языков; большинство выделяемых автором элементов может быть этимологизировано и не из индоевропейских языков, а, например, из того же хурритского (таковы элементы анни-, мари-, суффикс имен уменьшительных -ия, суффиксы прилагательных -ззи (цци),-анни и мн. др.; имя бога dU.GUR — гетерограмма; во всяком случае, это написание имени божества земли и смерти широко применялось по всей территории клинообразной письменности, в частности, у хурритов Аррапхи, и видеть в нем «хайасское» слово и притом выводить из него армянское ոգորիմ «сражаюсь» нет ровно никаких оснований; мнимые хайасские этимологии армянских и урартских слов, приводимые Г. Б. Джаукяном (ук.соч., стр. 403-405), основаны на произвольных переводах лексических элементов, произвольно же выделенных им из «хайасских» имен собственных.

61) В самом деле, реконструируемый Г. Б. Джаукяном индоевропейский хайасский язык являлся, по его мнению, древнеанатолийским (ук.соч, стр. 398), следовательно, не родственным армянскому.

62) Так у Моисея Хоренского, I, 10 (Харк'). Ср. сообщение Страбона (XI, 14, 12) о том, что потомки мифического Армена, предка-эпонима армениев, осели частью в Акилисене — Софене (то есть в долине верхнего Евфрата), частью в Сиспиритиде (читать Супиритиде?) и в районах, примыкающих к Армянскому нагорью с юга. В Супиритиде (?) некоторые исследователи видят Арме-Шубрию.

63) Согласно Р.Д. Барнетту, надпись Катуваса, царя Каркемиша (А II b, 3), сообщает об изгнании(?) воинов мускаин (? — mus(a)kaī) из этого города около 900 г. до н.э.; если текст прочтен правильно, то по хронологическим соображениям было бы маловероятно, что имелись в виду фригийцы; скорее это означало бы, что восточныe мушки доходили до Каркемиша. См. L. Woolley and R.D. Вarnett, Carchemisli, III, London, 1952. стр. 260-261.

64) В надписи Минуи о завоевании Алзи (УКН, № 28) страна восточных мушков, возможно, включена и в «страну Хате»; о значении этого обстоятельства см. ниже.

65) Но в надписи Арараса, царя Каркемиша начала VIII в. до н.э., совместно упоминаются musaī, mus(a)kaī и ассирийцы (Каркемиш, А 6, 3). Под мус(а)каи(н), как и в надписи Катуваса, следует скорее всего понимать восточных мушков.

66) A. Gоеtzе, Kleinasicn, 2. Ausg., стр. 179. Следует заметить, что окончание топонимов на -ска (-шка) было довольно распространено в Малой Азии, но форма *мушка, которая была бы аналогична кашка, в текстах не засвидетельствована. Сюда не относится ни «хеттско-иероглифическое» окончание -аи̃(н) в мус(а)каи̃ (н), ни вавилонское слово окончание -айа в мушкайа — «жители страны Мушку или Мушки» — оба: эти суффикса принадлежат не языку мушков, а языку текста, где они встречаются (как если мы говорим «мушкский», это -ский нельзя относить к этнониму).

67) Встречающееся в литературе указание на их упоминание в египетских текстах Рамсеса II ошибочно; речь идет об области Maca, известной по хеттским данным.

68) Fragmenta historicorum graecorum, I, 1, fragm. 228.

69) Г.A. Mеликишвили, К истории древней Грузии, стр. 72.

70) Там же, стр. 105.

71) Халдайцы впоследствии носили обозначение лазов и чанов.

71а) Отождествление очень древнее; еще Цицерон смешивал жителей Тибала с тибаренами.

72) Г. А. Меликишвили, К истории древней Грузии, стр. 78.

73) Вряд ли приемлема этимология названия Tabal от груз. *tba- «озеро», тем более, что на территории древнего Табала нет озер. Кроме того, в таком случае, понятно, отпадает сопоставление термина Табал с термином ибер (через тибаренов).

74) Г.А. Меликишвили. К истории древней Грузии, стр. 106. То, что Г. А. Меликишвили видит здесь два разных вторжения, объясняется тем что он основывается на заявлении Тиглатпаласара I об уничтожении им мушков. Однако даже если доверять данным ассирийских анналов — всегда непомерно хвастливых, — то Тиглатпаласар I взял в плен 6000 мушков, и трудно предположить, что остальных 14000 он убил — этого не утверждают и анналы. При этом в тексте говорится только о тех мушках, которые совершили набег на Кадмухи, а не о тех, которые осели в Алзи и Пурукуззи. Несомненно, мушки Тиглатпаласара I (XII в.) и оседлые мушки Тукульти-Нинурты и Ашшурнацирапала (IX в.) — одно и то же. Сам Г. А. Меликишвили (там же) допускает, что «одна часть мушков... осталась на территории, находившейся под контролем ассирийцев».

75) В настоящее время историческая фонетика грузинских языков хорошо разработана, и возможно восстанавливать даже праформы грузинского языка-основы. В этих условиях отождествлять такие термины, как «кардухи» и «картвелы», «мушки» и «месхи», «колхи» и «глехи» можно, только обосновав это исторической фонетикой грузинских языков. Пока же это не проделано, подобные сопоставления остаются под большим сомнением.

76) См. многочисленные сообщения об этих племенах в письмах ассирийского царского архива. Эта область (Кордуэна) явилась в дальнейшем местом обитания курдов, народа, говорящего на языке, восходящем к индийскому, но, с нашей точки зрения, сам народ, является потомком горных хурритов, кутиев и т.п. В районах, защищенных горами, часто сохраняются языки, исчезнувшие в центре ареала. Так было с хурритами, таково же положение с талышцами, тоже, подобно курдам, поныне сохраняющими остаток мидийского языка, проникшего в Талыш относительно поздно (в эпоху Мидийского царства здесь сохранялись доиранские племена) и давно исчезнувшего в собственно Мидии.

77) Согласно надписи Тиглатпаласара I, мушки жили в Алзи, территория которого не достигала Северной Месопотамии; согласно надписи Ашшурнацирапала, он получил дань от мушков, находясь в Кадмухи, из чего следует только то, что они жили неподалеку от этой области, но не обязательно в самой стране Кадмухи. См., впрочем, выше, стр. 151, прим. 185.

78) Ук. соч., стр. 78.

79) Ассирийское tabalāja — не название племени, а означает «жителя области Табал», ср. ṣidūnāja «житель Силона», bābilāja «житель Вавилона», Это обозначение tabalāja изредка применяется в документах к отдельным людам, как обозначение места их происхождения, но, насколько мне известно, не в исторических надписях.

80) Е. Cavaignaс, Mushkl et Phrygiens, “Journal Asiatique", CCXLI, 1, 1953, стр. 139-144; H. В. Хазарадзе, Некоторые вопросы древнейшей истории Фригии, «Кавказско-ближневосточный сборник», II, Тбилиси, 1962, стр. 45 сл. (на грузинском языке с русским и английским резюме).

81) И.М. Дьяконов, Хетты, фригийцы и армяне, стр. 355. К возможности переноса этнического названия фрако-фригийцев на определенную группу грузиноязычных племен ср., например, наименование романизированных галлов français по вторгшемуся германскому племени франков, или наименование известных русских и украинских этнических групп термином тюркского происхождения козак, казак, идентичному с этнонимом казах и объясняющемуся не общим этническим происхождением, а сходством образа жизни на определенном этапе истории (наездничество, независимость от централизованной государственной власти). Если предположить тождество мосхов с халибами, то последние, — по свидетельству, правда, по-видимому не принадлежащему самому Геродоту, а интерполированному в его рассказ (I, 29), но, во всяком случае, древнему, — входили в состав Лидийской державы, а следовательно, надо думать, до нее — в состав расположенной гораздо ближе к местам их обитания Фригии.

82) Следует иметь в виду, что в позднеаккадском звук, который в транскрипции передается как у, читался, судя по греческим передачам эллинистического времени, как о (относится ли это и к ассирийскому диалекту VIII—VII вв. до н.э. — неизвестно), и что урартское графическое у передавало два звука — чаще о, реже у; кроме того, как в ассирийском диалекте аккадского, так и в урартском знаки, содержавшие ш, читались со звуком с; поэтому, наряду с чтением мушки, возможны чтения мошки, муски, моски.

83) В масоретской Библии написание мшк огласовано Мешек (традиционное чтение Мешех передает придыхательное к', примерно соответствующее армянскому ք).Но это — поздняя, средневековая огласовка, относящаяся к тому времени, когда подлинное произношение этого названия евреями уже было забыто. Самаритянская Библия огласовывает это слово как Мōшек, греческий и латинский переводы (Септуагинта и Вульгата) — как Mosokh, что, по правилам древнееврейской фонетики, соответствует первоначальному *мошк-; эта форма в свою очередь, может восходить к *мушк-.

84) Переход ḫ в kh был, по-видимому, возможен в языках лувийской группы, однако переход kh в ḫ как будто не засвидетельствован. В самом лувийском («хеттском-иероглифическом») термин звучал, как мы видели, mus(a)kaī. Так или иначе, вопрос о происхождении термина месх нуждается в дальнейшем исследовании. Следует, впрочем, отметить, что отождествление (или смешение) месхов с мосхами, как мы видели, принадлежит еще поздней древности: уже Страбон (XI, 2, 78) помещает мосхов не в Понте, как Гекатей и Геродот, а на границе Колхиды, Иберии и Армении, так что у него несомненно речь идет о месхах.

85) Так, в частности, и у Г.А. Меликишвили, Наири-Урарту, стр. 315 и сл.

86) А. Gоetzе, Kleinasin, 2. Ausg., стр. 202 (со ссылкой на П. Кречмера).

87) Форма мушки могла бы рассматриваться как протоармянское множественное число от муш-, ср. древнеармянский формант множественного числа -ք, происхождение которого неизвестно. Как уже упоминалось, в «хеттской-иероглифической» надписи Арараса одновременно упоминаются и мусаи̃(н) и мус(а)каи̃(н). Очевидно, это один и тот же термин, но отнесенный к двум разным этническим группам внутри фрако-фригийцев, — к одной, применявшей формант множественного числа -kh и к другой, не применявшей его. Действительно, во фригийском языке нет никаких следов формы, которая могла бы дать характерное древнеармянское множественное число на -kh. Эти две этнические группы могли бы быть мисами и фригийцами; однако трудно представить себе вторжение мисов от берегов Мраморного моря в Каркемиш в VIII в. до н.э., даже как союзников фригийцев. Скорее же это могли бы быть фригийцы — мусаи̃(н) и протоармяне — мус(а)каи̃(н); в таком случае следует предположить, что термин мушк'и с -kh сначала применялся только к протоармянам как к передовой группе фрако-фригийцев, и затем уже был перенесен также и на фригийцев, которые, подобно своим соседям мисам, в действительности не употребляли суффикса -kh. Нельзя ли предположить, что название города Муша, расположенного в районе оседания протоармян, связано с этнонимом мушков и является еше одним свидетельством в пользу суффиксального характера -kh в этом этнониме?

88) См. Г.A. Meликишвили, К истории древней Грузии, стр 112. Само по себе предположение о подобном кратковременном вторжении грузиноязычных племен в долину верхнего Евфрата не содержит в себе ничего невероятного: мы видели, что в этом же районе появлялись и каски-абешлайцы, — очевидно, из тех же припонтийских районов, заселение которых грузиноязычными племенами происходило в XII(?)—VIII вв. до н.э.

89) Ս.Տ.Երեմյան, Հայերի ցեղային միությունը Արմե–Շուպրիա երկրում, ”Историко-филологический журнал" (Պատմա-բանասիրական հանդես), 1958, № 3, стр. 59-74. С точкой зрения С. Т. Еремяна солидаризировался также В. Бэнэцяну в докладе: Вопросы армянского этногенеза. «Труды XXV Международного конгресса востоковедов», III. М., стр. 658-667, а также в других своих работах.

90) Приводимая С.Т. Еремяном форма Урмеухи — хуррито-урартское прилагательное от Урме (ср. этиухи, диаухи, кардухи и т.п.).

91) Указывают на «страну» Арматана хеттских источников как на возможное место обитания аримов. Однако Арматана не находилась в Хайасе, а ее название, по всей вероятности, связано с именем бога Армаса и к армянам не имеет отношения. Кроме того, сразу же встает вопрос, каким образом в Арматану могло в то время попасть неанатолийское индоевропейское племя.

92) Воины шли, и все поле как будто огнем пожиралось,
Тяжко стонала земля, как от гнева отца Громовержца,
Ежели землю бичует Зевес вкруг Тифона в Аримах,
Там, где, молва повествует, находится ложе Тифона,
Так под ногами идущих стонала земля, содрогаясь, —
Ибо с большой быстротой проходили войска по равнине.

(Il., II, 780-785, перевод Н. Минского; Тифон — первобытный великан).

93) Судя по употребленному предлогу (ein Arimois), более вероятно последнее.

94) См. Pauly's Real-Encyclopädie s. v. Arima. Выбирались вулканические Питиузские острова или вулкан Аргей (Эрджияс-даг) в Малой Азии, а также другие локализации. Как справедливо отметил еще Г.А. Капанцян (Хайаса — колыбель армян, стр. 175-177), гора Аргей находится очень далеко от Хайасы, — можно добавить, и довольно далеко от Арматаны.

95) Или, строго говоря, индоевропейского, но не анатолийского, не иранского, не индийского, не греческого, не славянского и т.д. Уже методом исключения нужно было бы прийти к выводу о принадлежности этого элемента к фрако-фригийской ветви.

96) Отождествление С. Т. Еремяном Нехерни-Нахрии с Нихани, упоминаемым Тукульти-Нинуртой I, не кажется нам убедительным, хотя отождествление самого Нихани с Нихан-дагом на правом берегу Тигра весьма вероятно. Но окончание -риа засвидетельствовано в названии интересующего нас города издревле, и контексты требуют, как нам кажется, его локализации на левобережье Тигра. Другое предложенное отождествление Нехерии — со средневековым Неп'еркертом (совр. Майафаркин) трудно оправдать лингвистически, хотя топографически оно возможно. О локализации Кулмери см. выше. стр. 139, прим. 150.

97) АВИИУ II, № 67, е, и.

98) АВИИУ I, № 23, II, 2-14 (надпись Ашшурнацирапала). Под внутренним Уруму, возможно, имеются в виду северные склоны Сасунских гор, а под Шубрией — южные.

99) Ср. имена членов царских домов Кадмухи и Уррахинаша — Кили-Тешуб, сын Кали-Тешуба, и Шади-Тешуб, сын Хаттухи («Хетта», АВИИУ I, № 10, II, 25 – II, 40) и самой Шубрии — Шерпи-Тешуб, Лиги-Тешуб (АВИИУ II, № 67, прим. 40) и Анхитте(ше) (АВИИУ I, надписи Салманасара III, неоднократно); в письмах ассирийского царского архива упоминается еще Ху-Тешуб (ошибочное чтение: Баг-Тешуб).

100) См. выше, стр. 215, прим. 63.

101) Надпись Синаххериба, АВИИУ II, № 59, прим. 13 (чтение Э. Форрера).

102) Это видно из многочисленных имен как и «хеттских-иероглифических», так и в ассирийских памятниках (Хиларундас, Тархунаси(с), Тархулара(с), Амбарис, Барватас и др.). Некоторые из них подражают хеттским именам эпохи Хеттской державы (Хаттусилис, Муталлу и др.). Не обязательно все лица, носившие такие имена, были лувийцами; полулувийское имя носит даже киммерийский вождь VII в. Сандакшатру (иранск. «власть бога Сандона», — лувийского божества, см. АВИИУ II, № 78).

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Гордон Чайлд.
Арийцы. Основатели европейской цивилизации

А. И. Неусыхин.
Судьбы свободного крестьянства в Германии в VIII—XII вв.

Энн Росс.
Кельты-язычники. Быт, религия, культура

И. М. Дьяконов.
Архаические мифы Востока и Запада

Эллен Макнамара.
Этруски. Быт, религия, культура
e-mail: historylib@yandex.ru
X