Эта книга находится в разделах

Реклама

Мишель Пессель.   Заскар. Забытое княжество на окраине Гималаев

Ослик в опасности

Большой дворец был прекрасным образцом типичной гималайской архитектуры. Его возвели по общему плану, характерному для Заскара. Три этажа. Зимнее помещение — против обычая располагались не на первом этаже в окружении стойл, а на втором, где имелась темная комната без окон для сохранения тепла. На третьем этаже размещались большая кумирня, она же библиотека и зал для приемов. Эти два зала с большими окнами выходили на террасу, защищенную галереей от ветра.

В кумирне хранились великолепные книги и статуи, а также несколько деревянных книжных переплетов с чудесными миниатюрами. В зале для приемов над большим керамическим очагом торчали три кольца для чайников и котлов; очаг был украшен барельефом из буддийских символов. Здание находилось в очень плохом состоянии. Стены во многих местах растрескались. Его реставрацией занялся сын экс-князя, весьма энергичный человек, на которого возлагались большие надежды.

Я вышел из дворца, пройдя через несколько порталов в виде чхортенов, потолок которых был покрыт мандала — геометрическим рисунком, символизирующим упорядоченность вселенной. Затем в сопровождении Лобсанга отправился в женский монастырь, который находился на другом берегу ручья, огибающего Зангла. Он состоял из пяти зданий, окружавших общий зал, с крытой галереей, позволявшей обойти здание вокруг зимой, когда стоят морозы. Обход культового сооружения вокруг, по часовой стрелке, всегда считался благочестивым актом.

Монастырь выглядел безлюдным. Мы с Лобсангом долго и безуспешно пытались вызвать кого-нибудь. Вдруг из ниоткуда возникла старуха монахиня, опирающаяся на суковатую клюку. Ее внешность в точности соответствовала общепринятому облику колдуньи. Она была горбатой и хромой, с крючковатым носом, бородавкой на лице, беззубым ртом. От ее косого взгляда по коже пробегали мурашки. К счастью, она обладала добрым, тихим голосом и не превратила нас в лягушек, а согрела сердца. Ей явно хотелось общения и сострадания. Она пожаловалась на больную ногу, и Лобсанг порекомендовал ей лекарство, которое пробовал на своей двоюродной бабушке. Услышав ее имя, монахиня улыбнулась — они были старыми приятельницами...

Это незначительное происшествие открыло мне глаза на то, как невелик Заскар, хотя самые отдаленные деревни разделяло [126] расстояние в триста с лишним километров. Это был изолированный мирок, замкнутый в самом себе, и его обитатели в большей или меньшей мере знали друг друга, а многие даже находились в кровном родстве. В стране насчитывалось сорок восемь населенных пунктов, хотя в официальных документах говорилось всего о двадцати восьми. Население не превышало двенадцати тысяч человек, пустяк для современной Европы, но для Гималаев цифра высокая. И самое примечательное в том, что это небольшое население говорит на особом диалекте тибетского языка, имеет свои традиции и древнюю историю. У заскарцев есть и некоторая общность в физическом облике, которую тут же подмечает наметанный глаз.

Надо отметить, что в мире не так много народностей, имеющих строго ограниченный ареал обитания, а у заскарцев он куда более изолированный, чем даже на затерянном в океане крохотном островке. Заскар отрезан от всего мира, и ни один корабль не пристанет к его берегам. Надо обладать большой решительностью, чтобы предпринять путешествие через высоченные и опасные горы, оберегающие долину от посторонних. На такие путешествия отваживаются лишь торговцы из Карджи, долины, расположенной к югу от Главного Гималайского хребта. В Северной Индии Карджа более известна под названием Лахуль (искаженная транскрипция тибетского Ла-Юль, что означает «жилище богов»). И поскольку я собирался покинуть Заскар через южный перевал, мне предстояло в недалеком будущем узнать, как трудна тропа, ведущая в Лахуль.

Вернувшись в дом князя, я нанял ослика для перевозки багажа на время двухдневного перехода в «столицу» Заскара Падам по левому берегу реки вверх по течению.

Неожиданно во второй половине дня появился Наванг Триле, брат Нордрупа. Он был неузнаваем в великолепном красном платье и в расшитых остроносых сапогах. Наванг тут же подарил мне бутылку сока манго и маленький пакетик сахара. Я недоумевал, откуда он раздобыл такие сокровища, но вскоре выяснилось, что вернулся Нордруп. Его задержал снегопад на перевале Пенси-Ла, где он поскользнулся и поранил ногу. Именно поэтому Нордруп не смог добраться до места условленной встречи. Когда же он прибыл в Тхунри и узнал, что я подарил шубу его юному племяннику, то тут же послал Наванга с подарками ко мне, попросив его помочь мне в пути до Падама, где он встретится со мной.

Я принял подарки и предложил Навангу вернуться домой, так как вполне мог обойтись услугами Лобсанга. Но Наванг продолжал настаивать, и было решено, что он будет сопровождать нас.

Вечером предстояло расставание со старым князем, которого я уже считал чуть ли не своим дядей. Его доброта, ум и тонкое чувство юмора покорили меня. После ужина гьялпо (князь) [127] записал на магнитофон религиозные песни, которые пели Наванг и Лобсанг. Магнитофон ему подарила группа австрийских альпинистов.

Затем экс-князь ознакомил меня с прежней административной организацией княжества. Князь Падама и он опирались на несколько знатных семей (лумпос). Служащий самого высокого ранга назывался чанзуп (секретарь князя). Ему помогал ньерпа (заместитель секретаря). Затем шли сордпон (княжеский повар) и чирдпон (мажордом). Крестьян называли улагпа (обеспечивающие бесплатный транспорт князю).

К каждому монастырю «прикреплены» ближайшие деревни. Оттуда посылают на учебу детей и приходят жители отмечать религиозные праздники. В деревне существует собственная администрация во главе с зилдаром, которому помогают несколько мокдамов; самый старый мужчина в деревне, касдман, исполняет функции судьи и решает спорные вопросы межевания земли и ирригации. Управление ирригацией осуществляется на «кооперативных началах», каждая семья должна поочередно выделять человека для наблюдения за оросительными каналами, поскольку летом нередки утечки и прорывы.

В Заскаре действует большинство законов, касающихся землепользования, которые были приняты еще тибетским князем Сонгтсеном Гампо. Эти древние законы преследуют цель сохранять из поколения в поколение целостность земельного надела, принадлежащего семье. По самому древнему закону (устаревшему) земельные наделы крестьян должны были быть равны. По другому, действующему закону землю нельзя продавать. Этот закон до сих пор имеет силу в Заскаре. Чтобы наилучшим образом предохранить недвижимость от раздела, весь земельный надел полностью переходит к старшему сыну, а если такового нет, к старшей дочери. Остальные братья и сестры не получают ничего. Этот обычай старшинства предохраняет владение от дробления в краю, где мало земли и в случае ее раздела крестьянство быстро бы обнищало.

Безбрачие монахов и полиандрия (многомужество) выступают там в качестве природных регуляторов демографического роста. Естественно, младшие сыновья, лишаясь земли, оказываются в невыгодном положении. Однако младший сын может уйти в монастырь и, став монахом, вернуться в родную деревню, чтобы возглавить деревенскую кумирню. Он отвечает за свою паству, отправляет религиозные обряды, а община содержит его. Поскольку он не женат, расходы на него невелики. Есть и другой выход. Если младший сын не хочет быть монахом, он может по мудрому тибетскому закону взять в жены супругу старшего брата, то есть разделить ее с ним. Этот обычай «братской полиандрии» позволяет младшему сыну пользоваться плодами отцовского владения без его раздела. Такие «семьи втроем» вовсе не ведут к увеличению количества детей по сравнению с традиционными семейными парами, и, таким образом, [128] полиандрия позволяет поддерживать стабильный уровень населения.

Многих европейцев может удивить и даже шокировать этот обычай. Следует понять, что он не более ненормален, чем любой другой, когда речь идет о выживании вида. Вспомните о древних обычаях эскимосов убивать детей при рождении или обрекать на смерть престарелых родителей. Полиандрия, которая является естественным фактором контроля над рождаемостью, много веков практиковалась в мире; в наши дни она сохранилась в странах тибетских традиций.

Я знал много полиандрических семей; в частности, в Тхунри, где живет Нордруп, их три. Поскольку братья с детства воспитываются в мысли, что им, может быть, придется по обоюдному согласию делить между собой одну женщину, эти тройственные союзы особых проблем не порождают. Дети Заскара называют старшего отца большим папой, а другого — маленьким. Никому не известно, кто является фактическим отцом, но это никого и не волнует. В других гималайских странах, где существует полиандрия, старый муж зовется отцом, а тот, кто помоложе, — дядей.

В Заскаре примерно каждая десятая семья полиандрическая. Во многих семьях имеется один женатый сын и несколько холостых — монахов. Младшие отпрыски могут также найти девушку, у которой нет старшего брата, и, женившись на ней, стать главой семьи.

Гималайский феодализм коренным образом отличается от европейского и даже современного тибетского. Крестьянин не раб, чьим имуществом и жизнью безраздельно распоряжается хозяин. Прежде всего он независимый землевладелец, который пользуется своей землей без каких-либо ограничений. Ограничение одно — он не может продать свою землю. Отказавшись считать землю в качестве богатства как такового, тибетцы избежали множества ловушек, которые привели бы к обеднению из-за дробления земельных наделов, спекуляции землей и тирании землевладельцев, скупающих чужие наделы.

Но у Заскара есть свои нелегкие проблемы. Этот засушливый край отличается редкой негостеприимностью, суровым климатом, малоплодородными почвами. Без всякого сомнения, большим завоеванием жителей Заскара является освоение самых непригодных для жизни земель, умение выжить и приспособиться к весьма неблагоприятным климатическим и топографическим условиям. Заскарцам удалось выжить в районе, где почти не растут деревья и могут существовать лишь самые выносливые животные. Здесь царит столь же суровый климат, как и в Арктике. Здесь не хватает кислорода и исключительно высок уровень ультрафиолетового излучения, и этим гималайский край резко отличается от других районов планеты. Арктическая высокогорная пустыня — вот что такое Заскар. Умение приспособиться к таким условиям жизни и создать жизнеспособное общество [129] свидетельствует о незаурядной силе воли обитателей страны.

Чуть ли не каждый заскарец, с которым я сталкивался, обладал хорошей смекалкой и умом. Нордруп с его живым умом и фантазиями, Лобсанг, человек тонкий и деликатный, Наванг с его веселыми и точными комментариями, князь Зангла, скромный эрудит и подлинный гуманист... А ведь мое путешествие только началось.

У меня сложился следующий план: посетить монастырь Тхонде, «столицу» княжества, затем отправиться по деревням и монастырям центрального Заскара, оставив «на закуску» отдаленные изолированные поселения Лунака, провинции «черных демонов».

Мне было грустно расставаться с князем Сонамом Намгьялом... Он пришел, чтобы посмотреть, как на крохотного ослика грузят мешки. Сердобольные души из Общества защиты животных подняли бы скандал, увидев, как бедный ослик становится почти невидимым под грузом, который впору было нести двум лошадям. Хорошо, что Лобсанг и Наванг часть вещей решили нести на себе.

Ослик нетвердым шагом пустился в путь. Я обернулся и послал прощальный привет обитателям дворца и крестьянам Зангла. С болью в душе я покидал это крохотное княжество, затерянное среди просторов Гималаев.

Итак, в Падам, в резиденцию князя Заскара. Было приятно снова оказаться в пути. Шагая по тропе вслед за Лобсангом и Навангом, я чувствовал себя более уверенно. Снова миновали горячий источник и мост, которым я мог спокойно любоваться, зная, что моя нога больше не ступит на него... Затем приблизились к Зозару, одной из четырех деревень, находившихся под юрисдикцией князя Зангла, с которым я только что расстался. Пересекли небольшую пустынную равнину, лежащую между рекой и высокими горами, перекрывавшими горизонт на востоке. Рядом с узкой каменистой тропой иногда торчали чхортены. В одном месте река вышла из берегов и затопила равнину. Тропа оказалась под водой, и мы двинулись по крутому склону останца, заваленному камнями. Ведомый двумя моими спутниками, ослик мужественно шагал вперед. Выглядела наша троица живописно — Наванг в роскошном красном платье, Лобсанг в платье того же цвета, но уже давно потерявшем свой блеск, затем миниатюрный ослик, которого он вел на поводу, и, наконец, выступал я в бесформенной шляпе цвета хаки и с лицом, на которое был наложен толстый слой противосолнечного крема.

И в пути я продолжал беседу с Лобсангом. Жалко, что не мог записать наши разговоры. Именно такие разговоры отражают суть повседневной жизни, и очень жаль, что в исторических книгах много фактов и дат, но нет самых банальных бесед. Меня всегда влекло к рассказам о давних временах. Достойно [130] сожаления, что никто и никогда не описал простых людей далекого прошлого. А потому мы и думаем, что люди средневековья использовали в обыденной речи столь глупый и высокопарный жаргон, который нам преподносит кино: «О благородный сир, примите заранее мою бесконечную благодарность и укажите дорогу, ведущую к постоялому двору мессира Жеана» и тому подобное... А ведь во времена средневековья говорили так же просто, как и сейчас. Меня поражало, насколько «современны» мои беседы с заскарцами, хотя многие аспекты их жизни выглядят анахронизмом. Человеческий дух не претерпел особых изменений за долгие века, нас терзают одни и те же желания, нам свойственны те же слабости и амбиции, которые, как известно, можно выразить без высокопарных фраз.

Я расспрашивал Лобсанга о князе Заскара, с которым мне предстояло встретиться.

— Ну что ж... сказать особо нечего, но он не так хорош, как Сонам Намгьял.

— Он действительно по праву носит титул князя Заскара?

— Конечно! Но его любят меньше, чем князя Зангла.

Мы беседовали, ступая по невероятно беспредельной и величественной местности с ее океаном далеких вершин и близкими обнаженными долинами, в тени обрывистых склонов, окрашенных в разные цвета содержащимися в них минералами.

Пришли в деревню Зозар к полудню. Дома жались друг к другу, образуя некое подобие крепости. Деревня напоминала укрепленные поселения верхней долины Кали-Гандака в Непале, лежащей вдоль соляного пути, ведущего в Мустанг. Эта деревня на крайнем юге территории Зангла представляла собой некогда как бы форпост на пути завоевателей.

Я прошел через арку, сооруженную на фасаде одного из домов, и оказался в обширном закрытом дворе, где несколько молодых людей, увидев меня, высунули языки от смущения при виде чужестранца-визитера. Кроме свода в форме чхортена, ничего примечательного в этой части деревни не было. Я вышел со двора и направился к другой группе домов, где небольшая изгородь окружала рощицу тополей.

К нам приблизились несколько крестьян.

— Можно пройти за ограду и отдохнуть в тени деревьев? — спросил я.

— Да, — ответил один мальчуган, сын владельца тополей. Я перебрался через стену и растянулся в тени. До моих ушей доносилось журчание воды из небольшого оросительного канала. Без воды деревьям не выжить на этой сухой земле. Лобсанг с Навангом разгрузили ослика, а я отдыхал под взглядами двух десятков зевак, следящих поверх стены за каждым моим жестом, как бы пытаясь убедиться, что я отношусь к роду человеческому. Я быстро понял, что у них шутливое настроение — слышались реплики по поводу моей одежды, носа, лысого черепа. Я решил заговорить. [131]

— Мне довелось побывать во многих районах Гималаев, и всюду люди первым делом предлагали путнику напиться! Может быть, кто-нибудь из этой деревни зевак угостит меня чангом и предложит цзамбы на завтрак?

Они очень удивились, что я говорю по-тибетски, и на миг даже лишились дара речи. Наконец один юноша спросил:

— Вы действительно хотите чанга?

— Да...

Через несколько минут настала моя очередь смущаться, поскольку юноша вернулся с огромным сосудом, доверху наполненным пивом, и большой деревянной миской с поджаренной ячменной мукой.

В ответ на его щедрое угощение я подарил ему банку ананасного компота. Открыв ее, он подозрительно надкусил один ломтик, а затем с видимым наслаждением съел его.

Отдохнув несколько минут — Лобсанг тем временем кипятил воду для чая, — я отправился на осмотр монастыря. Мне говорили, что там находится чхортен, возведенный еще гуру Римпоче — главным распространителем ламаизма в Тибете, куда, по преданию, он прибыл в 747 году. Действительно, в центре древнего большого зала высился чхортен, но за долгие века его столько раз обмазывали известью, что он стал похож на раздутый сталагмит.

После завтрака мы снова пустились в путь, и стая мальчишек проводила нас до окраины деревни. Их любопытство — лучшее свидетельство крайне изолированного существования жителей этого края.

Менее чем в километре от Зозара мы наткнулись на глубокое ущелье, рассекавшее плато, за которым слева высилась гора. На краю ущелья проходил оросительный канал шириной один метр. По обе стороны канала росла трава. Я был поражен — вода текла вверх по склону! Никогда не видел ни реки, ни канала, текущих вспять! Присмотрелся, протер глаза, снова посмотрел... Сомнений не оставалось.

В конце концов я сообразил, какие факторы обусловливали эту оптическую иллюзию. Прежде всего плоская равнина имела незаметный наклон, окружавшие долину пики тоже не были отвесными, а потому изменилась перспектива. Относительно горизонтальная линия канала казалась наклоненной в сторону, обратную истинному наклону. Ни одно дерево, ни один дом не могли указать вертикали. Иллюзия была удивительной.

Зная, что в природе встречаются странные оптические явления, мне тем не менее ни разу не доводилось наблюдать столь всеобъемлющую иллюзию, которую не мог развеять даже тщательный анализ, — оптический обман продолжал существовать. Я попросил Лобсанга встать совершенно прямо в нескольких метрах от меня, чтобы посмотреть, будет ли его фигура вертикальной или наклонной... Он действительно был слегка наклонен по отношению к общему плану равнины. Следовало иметь [132] слепую веру в Ньютона, чтобы отказаться поверить собственным глазам — вода текла вверх по склону!

Час спустя, весело вышагивая во главе каравана, я представлял себя неким Дон Кихотом, которому то и дело попадаются текущие вспять реки, как вдруг по щиколотку провалился в грязь. Тут же отпрыгнув назад, на твердую землю, я подумал, что сошел с ума! Дело в том, что я шел по твердой сухой земле и однако ступил в мокрую грязь, хотя все вокруг было сухо и пыльную землю устилали булыжники. Я никогда до этого не слыхал о плавающих камнях! Признаться, вначале я с беспокойством подумал, что мне солнышком напекло голову; вот и показалось сначала, что вода течет в обратную сторону, а теперь это «чудо»...

В недоумении обернулся к своим двум спутникам и в то же мгновение увидел, что замыкающий наше шествие осел провалился в сухую землю, покрытую камнями. Ситуация вдруг стала драматичной. Лобсанг и Наванг бросились на помощь ослу. И тоже провалились в грязь. Осел, ушедший в землю по брюхо, не мог даже шевельнуться и испуганно таращил глаза. Лобсанг и Наванг едва успели извлечь его из густой черной жижи.

Что же случилось? Несколько часов назад здесь прошел грязевой поток — сель, а солнце и сухой воздух помогли быстрому образованию корки на его поверхности. Никто не мог бы и подумать, что под этой коркой продолжала течь жижа в сторону долины. Нам крепко повезло, что нас не поглотили тонны жидкого ила, стекавшего с горы. Попади мы на место, где грязь была поглубже, я встретил бы свою смерть именно здесь, а нахлебаться грязи куда противнее, чем утонуть в воде.

После экстравагантного канала и этой грязевой топи я был готов ко всему, даже к появлению летающего яка. Странно, но он не прилетел...

Я шел и размышлял о том, что у людей Запада, пользующихся современными видами транспорта, утратилось понятие расстояния. Ведь оно непременно связывается с усталостью, мышечной болью, с пределами человеческой выносливости, а потому и исчезло из нашего мира, остались лишь единицы скорости. А здесь, в Гималаях, где ходят всегда пешком, понятие, «далеко» — это восемь часов ходьбы, «очень далеко» — десять часов и «невероятно далеко» — четырнадцать.

Я был на пределе сил, когда мы вошли в крохотную деревеньку Шилинг-Шит. Здесь жила сестра Лобсанга, и он предложил отправиться к ней, сказав, что мне будет интересно познакомиться с ее мужем, редким, если не единственным гончаром долины Заскар. Я с удовольствием согласился, и мы пошли напрямик через пустынную равнину к четырем или пяти домикам, сгрудившимся вокруг нескольких деревьев.

Деревня выглядела безлюдной, но Лобсанг заметил какую-то старуху и спросил, здесь ли его сестра. Вскоре она появилась на верхней террасе одного из домов в окружении нескольких [133] человек. Лобсанг представил меня и спросил, могу ли я посетить гончарную мастерскую. После долгой паузы молодая женщина сошла вниз и сказала Лобсангу, что я не могу войти в дом, поскольку ее муж отсутствует. Лобсанг тщетно пытался ее уговорить, но все же пришлось уйти ни с чем.

— Извините их, — сказал Лобсанг. — Деревня очень мала и лежит в стороне от тропы, поэтому ее жители редко видят чужестранцев. Свекровь сестры боится, что вы можете сглазить дом.

К вечеру снова посыпал мелкий дождь. Низкие тучи ползли над долиной справа, слева к небу уходили отвесные склоны величественной горы цвета меди. Ее вершина была, скрыта облаками. Вскоре я увидел перед собой монастырь Тхонде — удивительное скопление зданий, цепочкой выстроившихся у края вертикального обрыва и похожих издали на голубей, которые сидят на коньке стены. У подножия скалы находилось несколько белых домов — первый из четырех хуторов деревни Тхонде. Она располагалась на слегка покатой равнине, спускающейся к реке Заскар в месте слияния двух ее рукавов.

В монастырь идти было слишком поздно. Мы добрались да первого дома Тхонде, расположенного рядом с чхортеном и громадной скалой, сорвавшейся с обрыва. Отсюда едва можно было различить монастырь. Около чхортена стояло человек тридцать одетых в лохмотья крестьян. Среди них были и женщины. Мальчишки и девчонки с грязными личиками и розовыми щечками в упор уставились на меня.

Как обычно, я удивил людей своим знанием тибетского языка, спросив, где можно провести ночь. Но немедленного ответа не получил. Ко мне подошли несколько старых женщин, похожих на колдуний: они улыбались, открывая поломанные зубы. В большинстве своем заскарские девушки красивы, но, старея, они превращаются в уродин; их кожа покрывается несчетными морщинами из-за мощного ультрафиолетового излучения, а из-за отсутствия дантистов их улыбки способны ужаснуть.

С возрастом кожа заскарцев приобретает темно-коричневый цвет, но закрытые от солнца части тела остаются очень светлыми. Румянец на щеках не может скрыть даже загар. Чтобы избежать солнечных ожогов, женщины мажут лица сливочным маслом и присыпают сверху землей. Результат ужасающ, поскольку они выглядят грязнулями, но мне хорошо понятна их боязнь солнца, которое почти напрочь выжгло мой нос!

Лобсанг и Наванг с осликом вскоре нагнали меня. Увидев мой благочестивый эскорт, от толпы отделился монах и предложил провести ночь в его доме, который принадлежал монастырю. Ночь уже вступила в свои права. Поскольку я засунул фонарь в какое-то недостижимое место, мне пришлось в доме идти на ощупь из-за коридора с низким потолком и множеством поворотов. Наконец вышел во внутренний дворик на втором этаже. Низкие двери и извилистые коридоры защищают обитателей дома от холода зимой, а раньше защищали и от разбойников. [134]

Утром проснулся в полчетвертого, чтобы успеть посетить монастырь перед уходом в Падам. Стараясь не разбудить спящих Лобсанга и Наванга, я, вдвое согнувшись, выбрался из дома, не раз стукнувшись головой о потолки, что вызывало взрыв заливистого собачьего лая. На улице было темно и дождливо. Но о дожде я уже знал, поскольку от воды, проникавшей через трещину в крыше, намок мой спальный мешок.

Я довольно легко отыскал извилистую тропинку, по обе стороны которой стояли чхортены и молитвенные стены, и начал медленное восхождение к монастырю. Мне понадобилось три четверти часа, чтобы подняться на четыреста метров. Тяжелый подвиг на голодный желудок! Я собрал в кулак всю свою волю, чтобы не останавливаться для отдыха, и походил на паломника, дарующего свои страдания небу. Меж лопаток ручьем стекал пот, а рубашка охватывала грудь ледяным панцирем. Немного обалдевшим добрался до последних, самых живописных чхортенов и стенки, указывающей на границу святилища. Женщины не имеют права оставаться на ночь за этой оградой.

Сидя у входа, я собирался с силами. Несмотря на низкую облачность, света хватало, чтобы рассмотреть основные черты рельефа центральной провинции Заскара, расстилавшейся, как карта. Прямо передо мной, на другом берегу реки, посреди равнины торчал неожиданный одинокий холм. Его вершину венчал громадный, беленный известью чхортен, цоколем которого казался сам холм. В десяти километрах от Пипитинга (так называется этот чхортен) к югу виднелось нагромождение скал — это был Падам, куда мы направлялись. День обещал выдаться морозным. Дождь придавал пейзажу какой-то печальный вид.

Мое меланхолическое настроение развеялось, как только я вошел в монастырь, а вернее, в деревню из волшебной сказки: крохотные домики, где жили монахи, стояли вдоль улочек, петлявших меж огромных скал. Улочки, замощенные плоскими плитами, утыкались в небольшой пруд, над которым нависали скалы и одна плакучая ива. Место было красиво и гостеприимно — величественный горный вид, с одной стороны, и скромное очарование пруда — с другой. Монахи любят жить в подобных живописных местах.

Я выбрался на прямоугольный двор, одной из сторон которого был оранжевый фасад большого молитвенного зала с двумя открытыми верандами по углам, опирающимися на яркие колонны, отделанные золотом. И долго стоял посреди двора, любуясь зданием и немного удивляясь тому, что еще не появилось ни одного монаха. Мои часы показывали 5.30, но здесь, в Заскаре, никто не имел часов, и время определялось по солнцу. Я оказался в монастыре раньше утренней побудки. Кто-то дунул в трубу, и жалобный звук, дрожа, унесся в долину. Начался новый день.

Поскольку никто так и не появился, я решил покамест осмотреть рисунки, украшающие портик молитвенного зала. На [135] них были изображены четыре хранителя вселенной, божества воинственного вида, которые как бы охраняют вход в любое гималайское святилище. Сразу же за портиком, справа, начиналась лестница, ведущая к площадке, на которую выходило несколько дверей. Одна из них была приоткрыта, и я увидел сидящего перед очагом старого монаха. Он раздувал огонь и готовил чай. Я кашлянул, чтобы обратить на себя внимание, и вошел в комнату. Монах вздрогнул от неожиданности. Я несколькими словами успокоил его, и он пригласил меня отпить чаю с солью. В это время появилось еще несколько монахов. Двое из них были художниками, которых пригласили для реставрации фресок монастыря. Третий был монахом-торговцем, прибывшим накануне с товарами для монастыря. Чуть позже появился настоятель, высокий крепкий человек с энергичным лицом. Он вежливо заговорил со мной, осведомился, откуда я приехал и какова цель моего визита. Он пригласил осмотреть святилище. Спокойно ожидая, пока я допью чай, он завел разговор с торговцем и двумя художниками: сколько хлопковой ткани понадобится для обивки стен одной из боковых кумирен? Подходит ли художникам товар, доставленный торговцем? Торговец извлек несколько рулонов ткани, нитки, иголки и краски. Художники с видом знатоков осмотрели товар и показали нужные им оттенки цветов.

Наблюдая эту сцену, я представил себе, какие сложные проблемы возникают при строительстве и украшении великолепных монастырей, которые мне довелось увидеть. На Западе мы привыкли к тому, что можем купить в магазине любой нужный нам товар. Мы забыли о нашем недавнем прошлом — средневековье, когда было трудно достать товар не потому, что он был редок, а потому, что еще не существовало ни серийного производства, ни точек широкой розничной продажи. Если вам нужно было купить набор толедских или шеффилдских ножей или мечей, следовало за ними послать. Монастыри Заскара и в наше время отправляют своих монахов-торговцев на месяц или два в путешествие для покупки нужных вещей, снабжая их деньгами для приобретения и доставки товара. Все это резко повышает цену самых обиходных предметов, изготовленных в дальних краях. Я смотрел на монахов и думал о тех немалых трудностях, которые возникали и у нас в Европе в те времена, когда передвижение было медленным, люди ходили пешком, сопровождая вьючных животных.

Решив все вопросы, касающиеся монастыря, настоятель провел меня по кумирням, где шли реставрационные работы.

В главной кумирне находились все сто восемь томов «Ганджура» — они лежали позади устрашающего божества Дордже Джигчета, свирепого демона с коровьими головами. В боковой кумирне хранились древние мечи и копья, а также хоругвь, подаренная Тхонде настоятелем Амдо в знак благодарности монастырю, который на год отпустил своих монахов к нему. [136]

Поблагодарив настоятеля за радушный прием, я собрался было уйти, когда он подозвал старого монаха и попросил его проводить меня к весьма почитаемой молельне позади монастыря.

Прихрамывающий монах провел меня мимо чхортенов и заставил карабкаться на скалистый карниз, где стояла знаменитая кумирня. Он достал связку ключей, открыл дверь и пропустил меня в святилище. Стены были покрыты свежими фресками. Увидев не очень древнюю статую свирепого демона, я вздрогнул: у него был очень страшный вид, он топтал человеческие тела и весь был увешан человеческими глазами, кишками и сердцами, символами чувств и страданий.

Я попрощался со своим гидом и спустился вниз к дому, где Лобсанг и Наванг уже навьючивали ослика.

Мы снова пустились в путь по пустынной равнине, которую поливал дождь.

Усталость взяла верх над самыми благими намерениями, и я с готовностью поверил Лобсангу на слово, что в Кумике нет ничего интересного, и мы оставили это селение в стороне. Нам пришлось перелезть через невысокую стену, которая тянулась на протяжении четырех или пяти километров от деревни к реке, деля равнину пополам. Эта необычная стена — яркое свидетельство тому, какое значение имеет право на выгон в Заскаре. У каждого крестьянина свое поле, у каждой деревни свои пастбища, равнинные и горные, где животных пасут летом. Эта длинная стена отмечала границу общинных пастбищ Тхонде и Кумика.

Тропа вывела нас на берег реки Заскар, откуда хорошо виднелись чхортен Пипитинга и руины большого здания. Лобсанг сказал мне, что это форт индусских раджей, захвативших Заскар в 1836 году.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Кумаран Велупиллаи.
Люди зеленого царства

Мишель Пессель.
Заскар. Забытое княжество на окраине Гималаев

Ян Марек.
По следам султанов и раджей

Уилер Мортимер.
Древний Индостан. Раннеиндийская цивилизация

Майкл Эдвардс.
Древняя Индия. Быт, религия, культура
e-mail: historylib@yandex.ru
X