Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
М. И. Артамонов.   Киммерийцы и скифы (от появления на исторической арене до конца IV в. до н. э.)

Происхождение скифов

Древнейшим известным по имени народом на территории СССР был киммерийский. Сведения о нем сохранились не только в «Истории» Геродота, написанной в третьей четверти V в. до н. э., но и в современных с этим народом ассирийских клинописях. В отличие от Геродота, сообщающего дошедшие до него предания, в клинописях говорится о весьма важных для Ассирии событиях, в которых этот народ принимал непосредственное участие. Согласно сведениям, содержащимся в ассирийских источниках, киммерийцы появились в 20-х годах VIII в. до н. э. на северо-западной границе с Ванским царством (Урарту), а в дальнейшем занимали северо-восточную часть Малой Азии — Каппадокию. До своего вторжения в Азию они, по Геродоту, жили в Северном Причерноморье, откуда были изгнаны другим древним народом этой страны — скифами. Этим последним Геродот посвящает четвертую книгу своего сочинения, описывая их страну, нравы и обычаи, а также другие народы, окружавшие [7] населенную скифами землю. Сведения о скифах содержатся в трудах других античных авторов, не только пересказывавших Геродота, но сообщавших дополнительные данные, относящиеся к последующему, послегеродотовскому времени. Наибольшее значение среди них принадлежит «Географии» Страбона, написанной в I в. до н. э.

Со второй половины XIX в. источником сведений о древних народах нашей страны выступают археологические памятники. По мере их накопления и изучения открываются все новые и новые данные, касающиеся скифов и их окружения. Хотя многое в истории скифов остается еще не выясненным, основные линии развития этого народа прослеживаются со значительной долей достоверности. Археологические данные не только конкретизируют и уточняют сведения древних авторов, но и дают ответы на ряд вопросов, вовсе не освещенных в древней письменности.

Важную роль в разработке истории скифов играет лингвистика. Именно этой наукой установлено, что они принадлежали к иранской языковой семье. Далее оказалось, что ираноязычными были не только скифы, но и их восточные соседи савроматы и следующие за ними на востоке среднеазиатские саки, с чем связана отмеченная археологией близость их культур. Вместе с тем обнаружилось, что однородные археологические памятники распространены не только на территории известных по сообщениям древних авторов ираноязычных народов, но простираются далеко на восток на области, совсем неизвестные средиземноморскому античному миру. Сходные с северочерноморскими и среднеазиатскими археологические памятники открыты в Центральном и Восточном Казахстане, на Алтае, в Саянах, в Минусинской котловине и даже в Центральной Азии вплоть до Северного Китая, в Ордосе. О том, что это сходство не случайное или конвергентное, а того же порядка, что между Северным Причерноморьем, Поволжьем и Средней Азией, т. е. обусловленное этническим родством населения этих областей, свидетельствуют сообщения, содержащиеся в древнекитайских исторических сочинениях. Китайцам был известен центрально азиатский народ юэчжи, являвшийся частью народа сэ, т.е саков. Таким образом, оказывается, что саки жили не только в Средней Азии, а и дальше на восток за Тянь-Шанем в степях, в пустынях Северо-Западного Китая — в Джунгарии и Западной Монголии, а временами доходили до Северного Китая — Ордоса. Из этого вытекает, что и в других областях распространения культуры, получившей в археологии название скифской или скифо-сибирской, о населении которых нет письменных данных, обитали родственные сакам и скифам ираноязычные народы. Это подтверждается топонимикой — наукой, изучающей географические названия. В Южной Сибири такого рода названия встречаются вплоть до Енисея. [8]

Столь широкое распространение ираноязычного населения от Дуная, составлявшего, по Геродоту, западную границу заселенной скифами страны — Скифии, до Енисея на востоке, по всей полосе степного, лесостепного, а также горного ландшафтов Евразии относится еще к эпохе бронзы, когда по всей этой территории выступают сходные андроновско-срубные археологические культуры, со времени которых и начинается продолжительный иранский период истории, охвативший в дальнейшем, кроме Южной Евразии, значительные части Передней Азии, Пакистана и Индии. Историческое значение этого периода огромно; в течение его сформировался ряд современных народов с восходящими к нему традициями, определяющими их национальные особенности. Культурные элементы этого периода вошли в национальное достояние и многих других народов, относящихся к иным, неираноязычным лингвистическим семьям, как проживающим на территории, ранее населенной иранцами, так и по соседству с ней, но формировавшимся под иранским влиянием.

В археологии южной половины Восточной Европы различаются три периода эпохи бронзы: ранний, средний и поздний, которые по господствующей в каждом из них культуре иначе называются ямным, или древнеямным, катакомбным и срубным. Не знакомясь с каждым из них детально, отметим, что, хотя в культурном развитии интересующей нас части Европы каждый из этих периодов был более прогрессивным сравнительно с предшествующим, чередование характерных для них культур было связано с катаклизмами, со сменой представляющего эти культуры населения. На большей части южной половины Восточной Европы древнеямная культура вынуждена была уступить свое место катакомбной, не связанной с ней своим происхождением, возникшей где-то на стороне, с другими традициями и с иным физическим типом населения. Свое название катакомбная культура получила по характерным для нее могилам в виде подземной камеры. Она занимала степную и частично лесостепную полосы Северного Причерноморья от Днестра до Волги. Население предшествующей ей древнеямной культуры в процессе своего дальнейшего разития создало срубную культуру и в свою очередь обратилось против катакомбного населения, к концу эпохи бронзы не только возвратило ранее принадлежавшую ему территорию, но и распространилось далеко за ее пределы. Одновременно со срубной культурой в лесостепном пограничье между Европой и Азией сформировалась сходная с ней во многих отношениях андроновская культура, экспансия которой направилась на восток — в Южную Сибирь и в Среднюю Азию.

Население всех этих культур по языковой принадлежности было индоевропейским, причем в части срубно-андроновской имеются основания относить его к индоиранской семье. В Азии андроновцы выступают, по-видимому, не первыми представителями [9] индоевропейцев, так как еще до них в нее проникла группа населения с языками тохарского типа, известная по тохарскому языку в Китайском Туркестане и, возможно, по современным с катакомбной культурой Северного Причерноморья поздним фазам афанасьевской культуры Минусинского края. Однако более или менее сплошное заселение индоевропейцами Южной Сибири до Енисея и Средней Азии связывается с распространением разных вариантов андроновской культуры. Овладевая просторами Средней Азии и смешиваясь с аборигенами, население с позднейшими вариантами андроновской культуры достигло горной южной границы этой страны и, преодолев встреченную на пути естественную преграду, расселилось по современному Ирану, Афганистану и северной части Пакистана и Индии, после чего только в двух последних из этих стран возникли отличные от иранских индусские языки. В письменных данных древнее ираноязычное население современного Ирана выступает под именами мидян и персов.

Ираноязычные имена в ассирийских письменных источниках появляются в XI—X вв. до н. э. и связываются с областями Западного Ирана, находившимися в сфере политической активности Ассирийского царства. Что в это время происходило дальше на восток — в Центральном и Восточном Иране — в этих источниках не отражено. Тем не менее некоторые современные историки, основываясь на данных ассирийской письменности, полагают, что ираноязычное население сначала проникло в Западный Иран. Они ведут его туда из степей Восточной Европы через Кавказ, хотя никаких следов движения иранцев этим путем в Азию археологическими памятниками этого и более раннего времени не засвидетельствовано. Вероятнее полагать, что ираноязычное население явилось в области, пограничные с Ассирией ее с севера, а с востока, из Средней Азии.

Наиболее ранним иранским памятником в современном Центральном Иране считается могильник «Б» в Тепе Сиалке близ Кашана с его трупоположениями в скорченном виде и сопровождающим инвентарем. Исследовавший его Р. Гиршман датировал могильник X—IX вв. до н. э., но в настоящее время наблюдается тенденция к его омоложению в пределах IX—VIII вв. вплоть до 700 г. до н. э. Могильник «А» в той же местности относится к более раннему времени — к концу II тысячелетия до н. э., к XII—XI вв. и не связывается с иранцами. Было ли индоевропейское население на территории Ирана до вторжения туда иранцев — неизвестно. В Переднюю Азию индоевропейцы проникали из Малой Азии, где еще во II тысячелетии до и. э. существовали хетто-лувийские языки индоевропейского строя. Заимствования из индоевропейского были в касситском языке, появившемся на севере Передней Азии не позже XIX—XVIII столетий до н. э. Индоевропейские имена и слова известны в Северной Месопотамии, в особенности в царстве [10] Митани в верховьях Евфрата, на западе Армянского нагорья и по восточному побережью Средиземного моря, главным образом в хурритской среде, начиная с XVIII—XVII вв. до н. э. В дальнейшем из Малой Азии в Переднюю Азию вторглись родственные фригийцам армяне. Но все это относится к западной части Передней Азии.

По мнению Э. Герцфельда, в IX—VIII вв. до н. э. в Северо-Западном Иране было уже большое число ираноязычного населения, но наряду с ним оставалось еще много и туземцев, сохранивших свой язык и свою культуру. К памятникам последних относятся находки в Хурвине, Хасанлу, Mapлике, Амлаше и других местах современного Северо-Западного Ирана. Предполагается, что скотоводческие ираноязычные племена, селясь среди туземцев, постепенно заняли господствующее положение и, распространяя среди них свой язык, сами восприняли местную культуру.

Расселение создателей срубной культуры по степной полосе Восточной Европы относится ко второй половине II тысячелетия до н. э. Вместе с ними вместо мышьяковистой бронзы северо-кавказского происхождения распространяется оловянистая приуральская бронза в формах, появляющихся вместес сейминской культурой Прикамья и Среднего Поволжья. Эти последние возникают в готовом виде и обнаруживают близкое сходство с бронзами Западной Сибири. Есть основания полагать, что сейминская культура в Приуралье сложилась в результате миграции какой-то группы населения из Сибири, толчком для которой послужило возникновение карасукской культуры в Минусинском крае, по-видимому, центральноазиатского происхождения. Характерные для нее вещи, но в составе совершенно иной культуры известны по находкам в Монголии и Северном Китае — в столице древнего Иньского царства Аньяне, основание которой относится к XIV—XIII вв. до н. э. Должно быть, этим же временем следует датировать и возникновение карасукской культуры в Минусинском крае, связанное с вторжением в него нового населения.

Быстрое распространение по Северному Причерноморью срубной культуры, заимствовавшей от сейминской культуры более совершенное сибирское вооружение, сопровождалось вытеснением и ассимиляцией занимавшей его катакомбной культуры с ее вариантом — культурой многоваликовой керамики, оттесненной в самый начальный период срубной экспансии из междуречья Дона и Северского Донца до низовий Дона и Днепра. Около середины XIII в. до н. э. срубная культура оказывается уже на Днестре, где в составе замечательного Бородинского клада близ Белгорода-Днестровского найдены копья сейминского типа. К тому же времени срубная культура продвигается в степи Северного Кавказа, оттесняя к горам Кавказа господствовавшую там катакомбную культуру. [11]

В последующее время в истории срубной культуры определяются два этапа: сабатиновский и белозерский, имевшие, по-видимому, не только хронологическое, но и территориальное значение. Памятники сабатиновского этапа распространены в северо-западном Причерноморье. В керамике наряду со старыми срубными формами появляются новые типы сосудов, как-то: черпаки с петельчатой ручкой, кубки с цилиндрической шейкой, широко открытые вазы с парой ручек и др. Они тонкостенные, подлощенные и иногда с прочерченным или гребенчатым орнаментом. Памятники сабатиновского этапа относятся к XII—XI вв. до н. э. и возникают, вероятно, в результате слияния населения срубной культуры с населением поздней катакомбной культуры, и усиливающегося влияния Карпато-Подунавья. Дальнейшее развитие сабатиновская керамика получает на белозерском этапе, а затем и в скифской культуре.

По словам Геродота, скифы считали своей прародиной Нижнее Поднепровье, где в Гилее (Полесье) обитала их прародительница полуженщина-полузмея — Эхидна, а по другой версии их прародителем был сын Зевса (Папая) и дочери реки Борисфена (Днепра) — Таргитай (IV, 5-6; 8-10). Однако более вероятным Геродот признавал сообщение поэта Аристея, в VI или даже в VII в. до н. э. побывавшего у варваров Евразии и написавшего поэму «Аримаспия» (IV, 12), известную только по приведенным у Геродота отрывкам. В этой поэме говорилось, что скифы вторглись в Северное Причерноморье из-за реки Аракс в Азии, потесненные там то ли приуральскими массагетами, то ли южноприуральскими исседонами, изгнали господствовавших в нем ранее киммерийцев в Азию и, преследуя их, сами оказались по соседству с мидянами (IV, 11). Так как появление скифов в Передней Азии по данным, независимым от Геродота, относится к VII в. до н. э., этим временем датируется и вторжение их в Северное Причерноморье.

Хотя древнее, ведущее свое происхождение от Аристея, мнение об азиатской родине скифов где-то за Араксом — Амударьей является господствующим и в современной науке, его достоверность подлежит сильному сомнению. Во-первых, ни массагеты, ни тем более исседоны не могли вытеснить скифов из-за Аракса, если под последним понимать среднеазиатскую реку Амударью. Эта река, через которую персидский царь Кир вступил в землю массагетов (I, 209-211), действительно названа Геродотом Араксом, так она по примеру Геродота именуется и позднейшими историками походов Александра Македонского. В действительности Амударья называлась в древности Оксом. Название же Аракс перенесено на нее из Закавказья, где река с этим именем существует и в настоящее время. Представления Геродота о географии стран, прилегающих к Каспийскому морю, как и о самом этом море, были крайне неопределенными, и перенесение сведений, относящихся к одной его стороне, [12] на другую было при этом условии не только возможным, но и неизбежным. Попытка некоторых ученых спасти положение путем замены Аракса на Оар, а Амударьи на Волгу основывается только на отдаленном созвучии первых двух имен. Геродот знал Волгу — Оар, хотя и не больше, чем по имени. Но он не мог спутать эту реку с Араксом, так как, по его же данным, Аракс вытекает из земли матиенов (I, 202) в современном Азербайджане, тогда как Оар протекает по земле меотов и впадает в Меотиду (IV, 123, 124) — Азовское море, т. е. соответствует Кубани или Дону. Однако Геродоту были известны другие древние имена двух последних рек, из чего следует, что Оар действительно означает Волгу, хотя она ошибочно и связывается им не с Каспийским, а с Азовским морем. Далее, в археологических памятниках нет никаких данных о вторжении в Северное Причерноморье в VII или VIII вв. до н. э. нового народа с особой культурой, что могло бы подтвердить сведения о появлении скифов именно в это время. Некоторые и притом немногие новые элементы в культуре Северного Причерноморья VIII—VII вв., как мы увидим ниже, не связываются ни со Средней Азией, ни с Сибирью, а скифская культура как таковая возникает только в VI в. до н.э.

Археология не знает ни о каком вторжении нового населения в Северное Причерноморье, которое могло бы соответствовать появлению там скифов и изгнанию ими киммерийцев, после указанного выше распространения срубной культуры к западу от Волги и вытеснения ею предшествующей катакомбной культуры, но оно относится не к VIII—VII вв. до н. э., а к значительно более раннему времени — к последней трети II тысячелетия до н. э. Ввиду этого в основе события, о котором говорится у Аристея — Геродота, может лежать только смена катакомбной культуры срубной, соответствующая замене одного народа другим, а именно киммерийцев скифами. Что же касается Азии и Аракса, то они появились потому, что в сообщении Аристея — Геродота смешаны два различных разновременных события. Скифы действительно приходили в Северное Причерноморье из Азии из-за Аракса, но не при своем там первом появлении, а значительно позже, в VI в. до н. э., возвращаясь через Кавказ после продолжительного пребывания в Передней Азии, о чем будет рассказано ниже. Совмещение двух событий в одно оказалось возможным потому, что сведения Аристея — Геродота основывались на смутных преданиях, из которых наиболее конкретными, естественно, были относящиеся к менее отдаленному времени, т. е. к возвращению скифов из Передней Азии. В них сохранилась память о закавказской реке Аракс, в представлении древних являвшейся границей между Европой и Азией. Но и в предании, относящемся к первоначальному появлению скифов, упоминаются реальные народы — исседоны или массагеты (восточные соседи скифов), предки которых представлены хотя [13] и родственной со срубной, но иной, андроновской культурой, давление которой на срубную вполне ощутимо по археологическим данным и во всяком случае могло вызвать распространение последней на запад, а не на восток.

Срубная культура была оседло-земледельческой и представлена на Волге и в Северном Причерноморье многочисленными поселениями с жилищами типа землянок, нередко отличающимися значительной площадью — около 100 м2. Такие поселения в степи находятся по большей части в речных долинах на первой надпойменной террасе и содержат многочисленные остатки, свидетельствующие о занятии их обитателей не только земледелием на легких аллювиальных почвах, но и разведением крупного и мелкого рогатого скота, лошадей и даже свиней, а также, в благоприятных для этого условиях, рыболовством и охотой. Занимались они и домашними производствами, такими, как изготовление оружия, орудий и вещей бытового назначения из камня, дерева, кости, рога и глины, прядением, ткачеством и переработкой для нужд потребления других продуктов своего хозяйства: зерна, молока, мяса, шкур, кожи и т. д.

Им была известна и металлургия бронзы — литье в вырезанных из камня твердых формах или по восковой модели. Однако металл был дорог, он получался со стороны — из Приуралья или в северо-западном Причерноморье, и из Трансильвании. В переплавку шли сломанные или несоответствующие своему назначению вещи. Литейное производство осуществлялось специалистами, может быть, даже бродячими, в связи с чем находится значительное число кладов, состоящих из предназначенного для переплавки лома, незавершенной или готовой продукции и литейных форм. Они оставлены ремесленниками, по той или иной причине не сумевшими вернуться к зарытому ими добру.

Наиболее многочисленны на поселениях находки фрагментов керамики, представленной слепленными от руки прямостенными или со слабо выпуклыми стенками баночными горшками, а также приземистыми сосудами с широким устьем и выпуклыми с реберчатым перегибом боками, с расположенным по верхней части стенок нарезным или штампованным прямолинейным геометрическим орнаментом. С течением времени в керамике появляются новые формы, хотя наиболее распространенными долго остаются банки с налепным валиком в верхней части стенок или под самым краем.

В первые века I тысячелетия до н. э. оседлые поселения в степной полосе Восточной Европы исчезают, что может означать только одно, а именно смену комплексного земледельческо-скотоводческого хозяйства специализированным скотоводческим и в соответствии с этим оседлого образа жизни кочевым. Разведение домашних животных существовало с мезолита и с того же времени всегда сочеталось с другими видами хозяйственной деятельности: [14] охотой, рыболовством, собирательством и в особенности с земледелием. В зависимости от географических условий и совокупности хозяйственных занятий скотоводы вели оседлый или подвижный образ жизни и в соответствии с этим разводили те или другие виды животных. У оседлого населения предпочтение отдавалось крупному рогатому скоту и свиньям, у подвижного — мелкому рогатому скоту и лошадям. Примитивная повозка на колесах была известна с энеолита, а кочевание как образ жизни существовало с древнейших времен, как непосредственное продолжение бродячего образа жизни палеолитических охотников. Однако, до конца эпохи бронзы скотоводство как у относительно оседлых, так и у более или менее подвижных общин было только одним из направлений хозяйственной деятельности, сочетавшимся с другими производствами в пределах каждого отдельного хозяйства. Оно могло играть в одних случаях большую, а в других меньшую роль, но не являлось единственной основой их существования.

Преимущественное внимание к разведению скота и увеличению его количества сверх пределов текущих потребностей данного хозяйства возникло тогда, когда скот и продукты скотоводства стали представлять собой меновую ценность, когда появилась возможность получения взамен их продуктов других производств. Только со времени развития регулярного обмена возникли специализированные скотоводческие хозяйства. При отсутствии значительных кормозаготовок содержание большого числа животных на подножном корму в одном месте было невозможным. Перегоняя скот с одного пастбища на другое, люди и сами вынуждены были порвать с оседлостью и сделаться кочевниками. В соответствии с природной средой возникают различные формы кочевания. В ровных степях это более или менее непрерывное передвижение в меридиональном направлении: с юга на север и с севера на юг — в зависимости от времен года и состояния растительности. Зимой скот пасется на обильных кормом бесснежных или малоснежных областях на юге, а летом, когда растительность выгорает от жары, содержится на севере, где травостой сохраняется более продолжительное время. В полупустынях и пустынях скот перегоняют с пастбища и на пастбище на значительные расстояния, определяющим возможность содержания скота здесь является наличие воды — естественных источников или колодцев, и путь кочевников пролегает между ними. В горах скот летом пасется на альпийских лугах, а зимой содержится в малоснежных долинах или в предгорьях. В зависимости от емкости пастбищ кочевники живут то большими, то маленькими общинами и в соответствии с кормовыми ресурсами пастбищ разводят те или иные виды животных с преобладанием во всех случаях овцы. В степях важную роль играет лошадь, в пустынях — верблюд. Главным транспортным животным во многих местах выступает бык или як. Передвижение людей и их [15] имущества совершается опять-таки в зависимости от географических условий или на применимой в ровной степи повозке, оборудованной в виде передвижного дома на колесах — кибитке, или во вьюках, характерных для пустынь и гор. В последнем случае на местах остановок ставятся разборные жилища — юрты, состоящие из деревянного каркаса и войлочной оболочки.

Несмотря на определяющее значение скотоводства, кочевые хозяйства при первой возможности совмещали его с другими видами производственной деятельности, в том числе и с земледелием. В некоторых случаях кочевники возделывали небольшие участки земли, но при минимальном уходе за посевами урожай не мог быть сколько-нибудь значительным. Больше внимания они уделяли охоте и переработке продуктов скотоводства — шерсти, кожи, но и эти занятия редко выходили за пределы удовлетворения внутренних потребностей. Все виды хозяйственной деятельности при кочевом скотоводстве играли вспомогательную роль и ни в коей мере не обеспечивали кочевников при утрате основного источника существования, например при падеже скота или угоне его неприятелями. Скотоводческое кочевое хозяйство не могло доставлять своими ресурсами все средства существования своим владельцам, недостающие продукты им приходилось приобретать путем обмена излишков своего производства на продукцию хозяйств с другим направлением экономической деятельности.

Выделение скотоводов из остальной массы варваров Ф. Энгельс назвал первым великим общественным разделением труда, из чего, однако, не следует, что кочевое скотоводческое хозяйство, несмотря на свою специализацию, было уже товарным, т. е. направленным на производство для обмена. Большая часть потребностей его владельцев удовлетворялась своими средствами и только сравнительно небольшая часть продуктов питания, орудий, оружия и в особенности предметов роскоши в виде тканей, посуды, украшений и тому подобных вещей, не изготовлявшихся в домашних условиях самими кочевниками, получалась со стороны.

Главными контрагентами в обмене с кочевниками могли быть общества с более высоким, чем они, уровнем экономического развития, с выделившимся ремеслом и организованной торговлей. Кочевники всегда были заинтересованы в торговых связях с этими обществами и очень остро реагировали на их прекращение. Ряд известных истории войн кочевников с соседями был вызван препятствиями, чинимыми правительствами этих обществ для торговли с ними. Способствовал контактам с инокультурным окружением и самый образ жизни кочевников с их регулярными передвижениями на значительные расстояния. Это обстоятельство, а также имевшаяся у кочевников развитая система транспорта делали их весьма удобными помощниками и посредниками торговцев, прибывающих из других стран. Торговые [16] караваны, пересекавшие пустыни и степи, проходившие через малодоступные горы, делали занятые кочевниками области подобными по значению морям, соединяющим отдаленные страны между собой и при том столь же опасными для путешественников, которым угрожали и стихии и человеческие страсти.

Раньше других перешли к кочевому образу жизни богатые хозяйства с большим количеством скота, но вскоре этот процесс охватил все население степей, так как наряду с кочевым скотоводством существование оседлого земледельческо-скотоводческого хозяйства стало невозможным: скот вытаптывал поля и травил посевы. В полупустынях и пустынях и раньше господствовал подвижный образ жизни, теперь же там, где при наличии искусственного орошения не окрепло земледельческое хозяйство, он остался единственным из возможных. В горах ввиду ограниченности передвижений связь с зимовниками оказалась более прочной и быт, как и раньше, остался полукочевым.

Существовавшее и прежде экономическое и социальное неравенство с возникновением кочевого скотоводства значительно усилилось. Одновременно увеличилась и эксплуатация бедных богатыми. Богатые хозяйства нуждались в рабочей силе для ухода за скотом, его охраны и переработки продуктов скотоводства. Беднота попадала в экономическую кабалу, до поры до времени прикрываемую маской родовой солидарности и взаимопомощи. За подачки в виде нескольких голов скота или даже только за право пользоваться молоком и шерстью определенного числа животных бедные сородичи также, как кабальные и рабы, должны были выполнять различные работы по хозяйству своего «благодетеля», обычно выступавшего вместе с тем в роли родовладыки или племенного вождя.

Огромную роль при кочевом образе жизни стала играть война. И не только потому, что кочевники были более приспособлены для этого занятия, а потому, что она стала своего рода производством-промыслом. Кочевое скотоводческое хозяйство было неустойчивым, скот нередко погибал вследствие эпизоотий и гололедов, или его похищали враги. Потерявшим скот грозило не только разорение, но и голодная смерть. Восстановить положение можно было, отобрав скот у других. К этому надо добавить столкновения из-за пастбищ и грабительские набеги с целью обогащения. Разбои и грабежи вместо обмена, завоевательные войны становятся обычными явлениями в кочевнической среде. Они были нужны и кочевой аристократии, таким путем добывавшей себе власть и богатство, и рядовым кочевникам, стремившимся за счет военной добычи улучшить свое материальное и социальное положение. Путем завоеваний и союзов в степях создавались огромные, но недолговечные империи, нередко распространявшие свою власть и на соседние оседло-земледельческие области, значительно более развитые в социально-экономическом [17] и культурном отношении, чем их завоеватели. Причиной же крушения таких империй чаще всего являлось соперничество и вражда между племенами, не пользовавшимися в них одинаковыми правами.

Заселение Северного Причерноморья народом срубной культуры, т. е. предками исторических скифов, происходило еще в условиях существования у него оседлого эемледельческо-скотоводческого хозяйства. Переход к кочевому скотоводству совершился уже в период господства этого народа в степях Северного Причерноморья и растянулся на несколько столетий. Еще в IX в. до н. э. в долинах больших степных рек, таких, как Днепр и Дон, существовали оседлые поселения. Окончательно они исчезли в VIII в. до н. э. Но к тому времени относится и зафиксированное археологией общее запустение степей. Однако прежде чем заняться последним явлением, нам необходимо рассмотреть вопрос об отношениях киммерийцев и скифов.

У Геродота говорится, что при заселении Северного Причерноморья скифы изгнали обитавших там до них киммерийцев. По его словам, теснимые скифами киммерийцы собрались на Днестре и там решили, как им быть дальше. Киммерийские цари (вожди) настаивали на продолжении борьбы со скифами, но народ решил оставить свою страну. Тогда будто бы киммерийские цари разделились на две группы и, сражаясь между собой, перебили друг друга. Киммерийцы похоронили их у реки под таким высоким курганом, что могила была видна еще во времена Геродота, а сами удалились в Малую Азию, но путь для своего переселения странным образом выбрали не по ближайшему к цели западному, а по восточному берегу Черного моря (I, 103; IV, 11, 12). Мало того, что второй путь был много труднее первого, он еще вел в сторону врагов, от которых уходили киммерийцы. Кроме того, возникают и хронологические противоречия. Если мы согласимся, что изгнание скифами киммерийцев произошло в последней трети II тысячелетия до н. э., когда народ срубной культуры оттеснил носителей катакомбной культуры к западной оконечности их территории, то это расходится с данными ассирийской письменности, в которой встревожившее ассирийцев появление киммерийцев (гимирри) в Закавказье на границе Ванского царства (Урарту) отмечено в 20-х годах VIII в. до н. э. С другой стороны, независимый от Геродота, значительно более поздний греческий писатель Страбон сохранил смутные воспоминания о нападении киммерийцев на Малую Азию с западной стороны Босфора из Фракии еще во времена Гомера или даже еще раньше (География, I, 2, 9; III, 2, 12). Время Гомера можно понимать по-разному — или как время создания гомеровского эпоса (считается, что это VIII в. до н. э.), или как время описанных в нем событий — Троянской войны (это XIII в. до н. э.). Когда же киммерийцы перешли через Босфор? [18]

И Геродот (I, 6), и Страбон (I, 3, 21; III, 2, 12; XI, 2, 5; XIII, 4, 8; XIV, 4, 40) упоминает о нападениях киммерийцев на Малую Азию — от Пафлагонии в северной части этого полуострова до Эолиды и Ионии на юго-западе и Фригии в его центральной части; причем Страбоном они отождествляются с фракийским племенем треры, которое помещают на Балканском полуострове на реке Искыре между трибаллами и бессами (в северо-западной части современной Болгарии между Балканскими горами и Дунаем — Страбон, XIII, I, 8; XII, 7). Страбон же называет треров соседями фракийцев (I, 3, 18). По Фукидиду (История, II, 96, 4), треры относятся к фракийцам. В Малой Азии киммерийцы заселили часть Фригии восточнее Абидоса (Страбон, XIII, 1, 8), а по Стефану Византийскому (ВДИ, 1948, № 3, с. 345) они около ста лет владели на северо-западе Малой Азии городом Антандром, который даже назывался Киммеридой. Все это свидетельствует, что киммерийцы действительно вторгались в Малую Азию из-за Босфора. Возможно, что и отождествление киммерийцев с трерами имеет под собой серьезные основания. Изгнанные из Северного Причерноморья киммерийцы отступили в Карпато-Дунайскую область, где и смешались с фракийцами, в результате чего возникла так называемая фрако-киммерийская культура, распространенная, как полагают венгерские археологи, широкой полосой вдоль Карпат и в Подунавье. Однако время, когда смешанное население этой области достигло Босфора и начало свои разбойничьи нападения на Малую Азию, остается неизвестным.

Страбон (XIII, 4, 8; XIV, 1, 40) в качестве источников своего осведомления об этих нападениях ссылается на Каллина, поэта первой половины VII в. до н. э., и на Каллисфена, писателя IV в. до н. э. Со слов последнего он знает, что царь Лидии Гиг (Гуггу) погиб в борьбе с киммерийцами, а столица этой страны Сарды была ими захвачена (кроме кремля) при его сыне Ардисе. О том же сообщает и Геродот (I, 15). Время жизни Гига В. В. Струве определяет между 692 и 654 гг. Еще раньше, около 676—674 гг., сын мифического основателя Фригийского царства Гордия Мидас (асс. Мита) отравился бычьей кровью, чтобы не попасть в руки киммерийцев (Страбон, I, 3, 21). Из этого следует, что наиболее значительные выступления киммерийцев в Малой Азии относятся к VII в. до н. э., но это то время, когда там находились не только западные киммерийцы, т. е. фрако-киммерийцы, явившиеся в Малую Азию из-за Босфора, но и киммерийцы, вторгшиеся туда через Кавказ.

Эти последние разбили выступившего против них урартского царя Русу І, а в 679/678 г. сами были разбиты ассирийцами, при чем погиб их царь Теушпа. Но это не остановило киммерийцев. Теперь они напали на расположенную в середине Малой Азии Фригию, затем и на Лидию. Предводителем киммерийцев, взявших г. Сарды, был, по Страбону (I, 3, 21), известный Плутарху [19] (Марий, XI) и Каллимаху (Гимны, III. К Артемиде) Лигдамис, погибший в дальнейшем в Киликии, в юго-восточной части Малой Азии, пограничной с Ассирией. В гимне Ашшурбанипала богу Мардуку он упоминается под именем Тугдамме, царя Умман-Манды. Вторично Сарды были захвачены в 645 г. до н. э. Кобом, стоявшим во главе сближаемых с киммерийцами треров.

Из всего этого следует, что восточные киммерийцы и западные фрако-киммерийцы разбойничали в Малой Азии приблизительно в одно время, нападая на нее с разных сторон, возможно, но не обязательно находясь в связи друг с другом, а также что в рассказе Геродота об изгнании киммерийцев из Северного Причерноморья совмещены два события, одно из которых относится к западным киммерийцам, а другое — к восточным. Переселение киммерийцев при этом могло быть не только двухактным, но и отделенным одно от другого значительным промежутком времени.

Срубная культура разрезала катакомбную на две части, из которых одна оказалась прижатой к Днестру и вместе со своими создателями ушла за Карпаты, а другая, восточная, удержалась в Азово-Каспийском междуречье — только оттуда киммерийцы могли попасть в Малую Азию через Кавказ.

В. А. Городцов пытался определить киммерийские памятники Северного Причерноморья, но смог выделить в их число только некоторые виды позднебронзовых предметов, которые в дальнейшем оказались относящимися к позднейшему второму периоду срубной культуры. О. А. Кривцова-Гракова признала срубную культуру этого периода киммерийской; к этому мнению присоединились и многие другие археологи. Однако еще в этом периоде памятники сабатиновского этапа срубной культуры распространяются по всему Северному Причерноморью, не отличаясь существенным образом ни в одном из его районов, что дало бы возможность выделить из господствующего скифского населения остатки сохранивших свою независимость киммерийцев. Позже, на белозерском этапе некоторые особенности выступают в кизыл-кобинской культуре Крыма и в сходных с нею памятниках Прикубанья на северо-западном Кавказе. Однако килзыл-кобинская культура горного Крыма, по-видимому, восходит к дольменной культуре западного побережья Кавказа и генетически не связывается с занимавшей степной Крым катакомбной культурой. Это культура известных по письменным источникам тавров, которых многие исследователи без достаточных к тому оснований считали остатком киммерийцев, сохранившимися под защитою Крымских гор.

В своем продвижении на юг срубная культура оттесняла катакомбное население Азово-Каспийского междуморья к горам Кавказа. Она рано заняла Доно-Манычскую степь; в поселении Ливенцовка в низовьях Дона сохранились следы упорного сопротивления, оказанного ей прежними хозяевами этой области с их [20] многоваликовой керамикой. Сооруженное ими укрепленное поселение, с напольной стороны огражденное рядом разделенных узкими проходами больших жилищ со сложенными из камней стенами, некоторое время выдерживало нападение осыпавших его кремневыми стрелами людей срубной культуры, но в конце концов пало, как, вероятно, и многие другие очаги сопротивления разрозненных катакомбных племен. Под натиском срубников катакомбное население степей Азово-Каспийского междуморья отходило к Кавказу и проникало в предгорья к югу от Кубани. Но и туда вслед за ним распространялась срубная культура, по меньшей мере в некоторых характерных для нее элементах.

В Доно-Манычской области не найдено в катакомбных погребениях глиняных курильниц 3-го типа по классификации А. А. Иерусалимской, какие находятся в других областях катакомбной культуры Азово-Каспийского междуморья и характерны для позднейшего этапа ее существования. К XI в. до н. э., ко времени возникновения кобанской культуры горного Кавказа катакомбные могилы вообще прекращают свое существование. К этому времени по всей степной полосе господствующими становятся сильно скорченные погребения на боку с кистями рук у лица, впущенные в насыпи или в материк более древних курганов. По большей части они безинвентарные или сопровождаются одним грубым горшком баночной формы. Такие погребения относятся к срубной культуре, но они распространены значительно шире занятой ею области и характерны для всего позднебронзового века. Ввиду этого можно предположить, что в составе культуры поздней бронзы, унифицированной срубным влиянием, в степи Азовско-Каспийского междуморья могло сохраниться киммерийское население, в особенности в прикаспийской ее части, геофизические условия которой не отвечали требованиям типичного срубного хозяйства.

В Прикаспийской степи, несмотря на значительные раскопки, не встречено памятников срубного типа. Эпоха бронзы закончилась там катакомбными погребениями едва ли моложе XI—X вв. до н. э., и взамен их не известно памятников иного рода вплоть до V в. до н. э. Около половины тысячелетия эта область остается незаселенной. В порядке предварительного предположения все же можно допустить, что если не там, то все же где-то в пределах Азово-Каспийского междуморья до VIII в. до н. э. оставалась часть киммерийцев, сохранившихся в виде особого народа в период господства в южной половине Восточной Европы ираноязычных создателей срубной культуры.

Известные истории три имени киммерийских вождей в Малой Азии — Теушпа, Лигдамис (Тугдамме), Сандакшатру считаются иранскими, что служит основанием некоторым ученым относить киммерийцев, как сарматов и скифов, к ираноязычным народам. Однако, если связывать киммерийцев с катакомбной культурой, [21] такое заключение невероятно, катакомбная и срубная культуры настолько различаются между собой, что об общем их происхождения и этническом родстве не может быть и речи. Следовательно, если имена киммерийских вождей действительно иранские, их можно отнести только на счет срубного влияния на катакомбную культуру. А если это так, то влияние могло не ограничиться именами, а распространиться и на другие стороны киммерийской культуры. Это тем более вероятно еще и потому, что сама срубная культура на последних этапах своего существования претерпела существенные изменения, охватившие также и другие соседние культуры. Иными словами, киммерийская культура за время контактов со срубной культурой могла настолько сблизиться с последней, что распознание археологических памятников той и другой стало почти невозможным.

Самым главным условием унификации степных культур было распространение кочевого скотоводства и вместе с ним новых форм быта, при которых многие прежние элементы культуры должны были исчезнуть, уступив свое место другим, более соответствующим изменившемуся образу жизни и новым отношениям между различными группами и слоями населения. Даже такой устойчивый, консервативный признак культуры, как обряд погребения, отступает под натиском новых обстоятельств и утрачивает многие прежние черты, что существенным образом усложняет задачу установления преемственности, а следовательно, и распознавания этнических образований.

В недавнее время Э. С. Шарафутдинова выделила особую, кобяковскую культуру, представленную несколькими поселениями на Нижнем Дону. Она определила ее хронологию X—VIII вв. до н. э. и отметила сходство ряда характерных для этой культуры элементов с распространенными в то же время на Северном Кавказе. Таким образом, оказывается, что в первые века I тысячелетия до н. э. сформировавшаяся где-то поблизости от Северного Кавказа, т. е. в Азово-Каспийском междуморье, особая культура, иначе говоря, особое этническое образование распространяется к Нижнему Дону и в течение по крайней мере двух столетий противостоит не только кобанской культуре Кавказа, но и заполняющим тогда Приазовско-Причерноморские степи кочевникам с тем, чтобы в VIII в. исчезнуть без следа. Было бы преждевременно уже теперь отождествлять кобяковскую культуру с киммерийцами, но она является бесспорным свидетельством нахождения в Азово-Каспийском междуморье населения, не совпадающего ни с населением горного Кавказа, ни со скифами Северного Причерноморья, а следовательно, и возможности открытия, если не в виде этой самой культуры, то какой-то другой, еще не обнаруженной среди совершенно недостаточно изученных древностей конца эпохи бронзы и начала железа в этой области, культуры предполагаемых киммерийцев. [22]

Хотя изложенная гипотеза остается не обоснованной прямыми археологическими данными, она мне представляется более вероятной, чем все другие, получившие отражение в литературе и также не доказанные бесспорными материалами. Киммерийцы могли сохраниться как особый народ до переселения их в Малую Азию в VIII в. только в пределах Азово-Каспийского междуморья, так как только оттуда они могли пройти к новому месту своего поселения по восточному побережью Черного моря. А они появились в Малой Азии через Закавказье, об этом согласно свидетельствуют и клинописные тексты, и Геродот.

Резюмируя сказанное, можно признать, что исторические скифы ведут свое происхождение от народа срубной культуры, в последней трети II тысячелетия до н. э. вытеснившего из Северного Причерноморья большую часть отождествляемого с киммерийцами народа с катакомбной культурой. Эта западная часть киммерийцев ушла за Дунай и Карпаты и через Балканский полуостров вместе с фракийцами вторглась в Малую Азию. Оставшаяся в Азово-Каспийском междуморье восточная часть киммерийцев в течение нескольких столетий сосуществовала в соседстве с иранской срубной культурой и за это время, как и последняя, утратила многие из своих прежних этнографических признаков, а затем в VIII в. до н. э. переселилась, как и ее западные соплеменники, в Малую Азию, но уже не по западному, а по восточному берегу Черного моря.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Р.Ю. Почекаев.
Батый. Хан, который не был ханом

под ред. Е.В.Ярового.
Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья (V тыс. до н.э. - V век н.э.)

Евгений Черненко.
Скифский доспех

коллектив авторов.
Тамерлан. Эпоха. Личность. Деяния

А.Н. Дзиговский.
Очерки истории сарматов Карпато-Днепровских земель
e-mail: historylib@yandex.ru
X