Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Любор Нидерле.   Славянские древности

Брак и обряды, связанные с ним

   Физическое развитие юноши и девушки, достигших зрелости, было тесно связано с их половой жизнью.

   Об обычаях, связанных с наступлением зрелости и признанием совершеннолетия, нам ничего не известно. Ничего не известно нам и о возрасте, с которого юноша или девушка согласно обычаю считались достигшими зрелости29. Лишь специальная прическа да особый головной убор – венок или украшенная повязка в волосах (обычай, сохранившийся еще в некоторых славянских странах и отличающий девушку от замужней женщины, носящей на голове повойник) – является, по всей вероятности, древнейшим признаком девушки, созревшей для замужества, упоминаемым еще Козьмой Пражским в Чехии (corona puellarum)30. Древний характер имеет, вероятно, и обрядовое принятие юношей в сообщество взрослых, существующее и поныне на Украине31.

   Судя по всему, в древнейшие времена у славян до известной степени существовал промискуитет, на что, видимо, указывают остатки гетеризма во время древних, унаследованных с языческих времен празднеств при свадьбах, а также аналогичные и схожие явления у соседних латышей, агафирсов и скифов32. Однако позднее, в конце языческого периода, половая жизнь уже повсеместно регулировалась нормальным браком мужчины с одной или несколькими женщинами.

   Свадьба. У всех народов, как малоразвитых, так и более культурных, брак считается настолько важным актом, что сопровождается какой-либо значительной церемонией. О том, что это было так и при славянской свадьбе – древнеславянский бракъ или общеславянская svatba, vesele33,– мы можем допускать a priori, хотя непосредственных свидетельств об этом, относящихся к периоду язычества, очень мало.

   Основу брака составляло похищение девушки из другого рода или племени или ее выкуп. Дети являлись собственностью отца, и девушка могла перейти в собственность другого мужчины только после насильственного похищения или после мирной купли, посредством которой отец уступал свои права другому мужчине. В конце языческого периода у славян мы встречаем обе формы – похищение и купля существуют одновременно (хотя и не у всех), и вместе с тем мы наблюдаем, что со времени христианства похищение считается чем-то более грубым и худшим, свойственным язычеству. На основании исторических источников сравнительного фольклора и лингвистики нельзя решить, являлось ли похищение действительно более древней и изначальной формой брака. Однако о том, что похищение не было обычаем временным, случайным и только местным, свидетельствует уверенность, с какой киевский летописец назвал его в конце XI века типическим и постоянным для некоторых русских племен34. Об этом же в отношении России свидетельствует и Саксон Грамматик35, а в отношении Чехии XI века – упоминания гомилия Опатовицкого36. О нем же, наконец, свидетельствует и большое количество пережитков похищений, сохранившихся на Руси, в Чехии, Польше и на всем Балканском полуострове вплоть до исторического периода. В более поздний исторический период право отдельных славянских народов полно наказаний за похищение девушек, называвшееся по-русски также умыкание, умычка, увод, увоз, по-польски – porwanie, по-сербски – отмица, по-болгарски – завличане, влачене, грабене мома, по-чешски – unos37. Наконец, и сам термин «невеста», вероятно, указывает на форму похищения38.

   Однако наряду с этими данными имеются и древние известия о покупке женщин в Польше39 и в России40, а также многочисленные пережитки этого обычая и упоминания о нем в позднейшее время41. Для обозначения подарка, который отец получал за дочь, в славянском языке имеется индоевропейский термин veno42.

   Об обрядах, которыми в языческий период сопровождалась свадьба, нам известно очень мало. В нашем распоряжении нет ни одного сохранившгося описания, поэтому мы вынуждены воссоздавать ее картину отчасти по общему индоевропейскому языковому и бытовому материалу43, частью же по историческим и современным славянским обычаям, во многом сходным и в значительной мере уходящим своими корнями в далекое прошлое44. На основе этих материалов я попытался в чешском оригинале «Жизни древних славян» восстановить излагаемую ниже картину свадебного церемониала.

   В тех случаях, когда речь шла не о насильственном похищении, посланцы жениха договаривались с отцом девушки о браке за выкуп, а затем через некоторое время назначалась и свадьба. Приводили невесту45 и приступали к венчанию, которое начиналось заручинами, или обручением, церемонией, во время которой невеста вкладывала свою руку в руку жениха, причем жених и невеста обменивались подарками, среди которых особенно важным было (и до сих пор является) яблоко, очевидно потому, что в нем заключался какой-то символ плодородия и любви, затем петух или курица (черная). Обычай дарить перстень пришел из Византии и, несомненно, является заимствованием позднейшего времени, хотя и упоминается уже в начале XIII века у летописца Переяславля Суздальского46. Затем следовало облачение невесты в свадебное одеяние, называвшееся, по всей вероятности, наметъка, после чего невесту отводили в дом жениха, где встречали медом и хлебом и забрасывали различными плодами (зернами хлебных злаков, маком, горохом и т. д.), чтобы она была плодовита и зажиточна. После этого невесту трижды обводили вокруг очага, домашним богам которого она должна была поклониться, быть может, принести им жертву, и, наконец, усаживали на звериную шкуру, повернутую мехом вверх. При этом гостям раздавали свадебный калач (коровай)47. Затем невесте торжественно расплетали косы и остригали, а оставшиеся волосы укладывали под чепец, обернутый фатой. Наконец, невеста развязывала мужу обувь в знак того, что она ему полностью подчиняется (видимо, поэтому и остригались волосы), и жених даже наносил ей символические удары48, после чего женщины и дружки одевали новобрачных в новые рубахи и торжественно укладывали их на ложе. Остальные же собравшиеся на свадьбу гости между тем отдавались буйному веселью с оттенком фаллического культа. После брачной ночи молодоженов, сопровождаемых веселыми дружками, отводили очиститься водой, а вероятно, и огнем.

   Иногда этот обязательный церемониал дополнялся и оживлялся символическими и драматическими реминисценциями проводившегося когда-то похищения, а также непременными хороводами, песнями под музыку и различными маскарадами, без которых народные празднества вообще редко когда проводились. Я полагаю, что все это имело место уже в языческий период и перешло в христианский, но здесь под влиянием церкви отдельные обряды были вытеснены, другие же приспособлены к церковным актам и дополнены. В этом отношении, как и в других случаях, православная церковь относилась к сохранению языческих обрядов с большей терпимостью, чем католическая. Насколько глубокие корни пустил у славян древний свадебный обряд, видно из того, что простой народ не только в XII–XIV веках считал церковные обряды чем-то предназначенным для князей и бояр49, но и в XVI–XVII веках, а местами еще и теперь считает их обрядами, не имеющими правовой силы, которую свадьба приобретает лишь после проведения всего домашнего церемониала50.

   Свидетельств свадебных обрядов славян-язычников, помимо уже упомянутых похищении и выкупа, мало, но из некоторых упоминаний в русских церковных наставлениях и летописях, относящихся к первому периоду христианства, мы видим, что в России молились над короваем (русское «коровайное моление»)51, что в России и Чехии замужние женщины набрасывали на голову покрывало (увивало, повой)52, а девушка сразу же становилась женой того, кто ей, простоволосой, набрасывал на голову покрывало или повой53 и кому она снимала обувь с ног54.

   О большой распространенности обрядов языческой свадьбы с песнями и с музыкальным сопровождением бубна и свирели свидетельствует «Слово некоего Христолюбца» (XI век), который сетует на то, что «это не брак, а идоло-служение». Тот же автор жалуется, что на свадьбах изготовляют фигуры, символизирующие человеческий фаллос, и творят с ними различные непристойности55. О древнем обычае обмена перстнями (установившемся, вероятно, под чужим влиянием) мы уже упоминали выше. Об «обручении» невесты свидетельствует «Заповедь св. отец» XI века и поучение епископа Луки Новгородского (XII век)56, а грамота митрополита Кирилла II из того же города свидетельствует о том, что невест после свадьбы водили к воде57.

   Обычными формами брака у славян была моногамия и полигамия. Местами, как, например, у русских вятичей, радимичей и северян, полигамия, согласно летописному свидетельству, была обычным явлением; в других же местах нескольких жен брали себе лишь зажиточные хозяева, имевшие большое хозяйство, и, разумеется, князья, содержавшие целые гаремы жен, а кроме них еще и наложниц. Об этом свидетельствует большое количество известий, относящихся к языческому периоду; первое время после введения христианства священники и епископы ревностно боролись с полигамией, которая удерживалась довольно долго, и церкви не скоро удалось ее искоренить.

   Киевская летопись свидетельствует, что на Руси в XI веке, возможно в начале XII века, вятичи, радимичи и северяне имели по две-три жены; то же подтверждают Ибн Русте и Казвини, а также ряд церковных и светских запрещений, относящихся к XI и XII векам58. В Чехии наличие полигамии подтверждает Козьма Пражский59, а биограф св. Войтеха указывает, что главной причиной, вынудившей епископа покинуть чешскую землю, было многоженство, которое он не смог искоренить60. Князь Бржетислав в 1039 году наряду с другими пороками резко обличал наложничество61. Точно так же было и у поморян, где с полигамией ревностно боролся епископ Оттон Бамберский. Письмом папы Иоанна VIII, посланным в 873 году князю Коцелу, запрещалось двоеженство в его княжестве на озере Балатон. На Балканах полигамию запрещал Козьма Болгарский62.

   О гаремах славянских князей рассказывает Ибрагим ибн Якуб, отмечающий при этом, что они держат взаперти по 20 и более жен63. Летопись упоминает гарем князя Владимира в Вышгороде, Белгороде и Берестове64 с пятью женами и 800 наложницами; Ибн Фадлан рассказывает о другом русском князе, имевшем 40 жен65; в Чехии много жен имел князь Славник; в Польше Мешко до принятия им христианства имел семь жен, а поморанский князь во время посещения его епископом Оттоном Бамберским имел несколько жен и 24 наложницы66. В славянских языках для их обозначения имелся ряд терминов, из которых более всего известен термин наложница61, а также суложница, приложница (sulożnica, prilożnica). Эта полигамия, разумеется, не являлась чем-то специфически славянским и была известна у всех соседей славян, поэтому и не удивительно, что франк Само, когда он правил чехами и словинцами, взял себе 12 славянских жен, с которыми прижил 37 детей68.

   Более редким явлением, чем полигамия, была, видимо, полиандрия. О ней нам известно лишь по одному русскому источнику, а именно по церковному уставу Ярослава, в котором в статье XX устанавливаются наказания за сожительство двух братьев с одной женой. Однако супружество между близкими родственниками было довольно распространено69, причем русское снохачество, когда отец, преждевременно женив малолетнего сына, вступает затем в супружеские отношения со снохой, как это показывает статья XVII того же устава, ведет свое начало с древнейших времен.

   Во всех остальных отношениях супружеская жизнь славян, особенно рядовых членов общины, отличалась упорядоченностью, а также целомудрием и верностью жен. Мы располагаем рядом свидетельств, подтверждающих это, причем исходят они от иностранцев, которые далеко не всегда были доброжелательны к славянам. Все они так единодушно превозносят целомудрие замужних славянских женщин и их любовь к мужу, с которым в случае его смерти они добровольно уходили из этого мира, что уж это одно в значительной степени характеризовало семейную жизнь славян. Эту черту в семейной жизни южных славян подчеркивал уже в VI веке Маврикий, а после него император Лев Мудрый, это же в 744–747 годах в письме к королю Этибальду отмечал у западных славян св. Бонифаций, а Масуди и Гардизи, говоря о восточных славянах, также подтверждают, что среди них супружеских измен не бывает70. Несомненно, что, например, толкование Бонифация, объясняющего добровольную смерть жены в случае смерти мужа взаимной любовью, само по себе не могло казаться правильным в глазах того, кто знал, что в силу строгих законов общества жена в некоторых славянских землях вынуждена была следовать за своим мужем даже в могилу, однако «magno zelo matrimonii amorem mutuum servant» Бонифация и другие показания Маврикия звучат так определенно, что верность и любовь из характеристики замужних славянских женщин исключать нельзя – они были у славян признаком высокой нравственности и высокого уровня культуры. Разумеется, эти качества никогда не являлись абсолютными и отклонения от этого были; случаи супружеской неверности, несмотря на строжайшие наказания – обычно смерть или отсечение полового члена71, – имели место уже в языческий период и сохранились и позднее, став после введения христианства, пожалуй, еще более частыми, так как различные церковные поучения и запреты постоянно упоминают в числе грехов, распространенных среди народа, распутство, разврат и прелюбодеяние (древнеславянское blodb, древнерусское блудъ).

   Другой вопрос, более интересный, чем эти естественные отклонения от нравственных норм супружеской жизни, – это вопрос о свободном в половом отношении образе жизни мужчин и женщин до вступления их в брак, то есть прежде, чем они оказались связаны семьей. Ряд переживаний, сохранившихся в различных празднествах и народных обычаях, указывают на остатки существовавшего в древности промискуитета молодежи72, в котором немалое участие принимали и молодые женщины, например на Руси и на Балканах. О том, что этот промискуитет имеет действительно древний характер и уходит корнями в языческий период, свидетельствуют древние известия о языческом периоде славянства и ряд церковных проповедей и запретов первого периода христианства.

   О сборищах молодежи в поле между селениями упоминает уже автор древнейшей части Киевской летописи, а неизвестный автор, составлявший незадолго до 1219 года73 летопись для переяславского князя Ярослава Всеволодовича (летописец Переяславля Суздальского), описывает общение обоих полов на этих игрищах в следующих словах: «(обычные) брации не возлюбиша, но игрища межи селъ и ту слегахуся рищюще на плясаниа и от плясаниа познаваху, котораа жена или девица до младыхъ похотение имать, и от очного взозрения, и от обнажениа мышца и от пръстъ ручных показаниа, и от прьстней даралаганиа на пръсты чюжая, таж потом целованиа с лобзаниемъ и плоти с сердцемъ раждегшися слагахуся, иных поимающе, а других, поругавше, метааху на насмеание до смрти. Имяхуть же и две и по три жены: зане слаб сущи женскыи обычаи и начаша друга пред другою червити лице и белимъ тръти, абы уноша въжелелъ ея на похоть». Это же начиная с XI века весьма наглядно подтверждается рядом церковных и светских поучений и запретов, которые я вообще не могу здесь привести74. В них мы постоянно читаем, как христианское духовенство пытается заставить молодежь отвыкнуть от «сатанинских» или «бесовских» игрищ на лоне природы, для которых эти церковные источники чаще всего используют термины плясание, играные, глумьление, глумы и которые проводятся при народных празднествах, перешедших из язычества, главным образом при русальных и купальских обрядностях, празднествах Ярилы, Костромы, субботних празднествах, называвшихся «соботка», и в день св. Иоанна Крестителя. «Слово св. Иоанна Златоуста», проклиная эти ночные игрища, подчеркивает, что «жена на игрищах есть любовница сатаны и жена дьявола. Ибо пляшущая жена многим мужам жена есть. А что мужи? После пития начинают плясание, а по плясании начаша блуд творити с чюжими женами и сестрами, а девицы теряют свою невинность. Потом все они приносят жертвы идолам…»

   В чем, собственно, заключался смысл этих увеселений, нам точно неизвестно, кое-что я все же разъясню в главе VII. Однако из текста дошедших до нас проповедей и уложений о наказаниях мы видим, как по ночам, вокруг огня костров, под крики, песни и пронзительную музыку свирелей и бубнов, в возбуждении, которое так живо описал упомянутый выше переяславский летописец, молодежь устраивала драматические игры и танцы, в которых эротический момент был настолько силен, что выражался непосредственно в явлениях гетеризма, о чем, наконец, свидетельствуют и многочисленные сохранившиеся до сих пор пережитки, в частности в России и на Балканах, хотя в этом отношении польские соботки и празднества Иоанна Крестителя носят такой же характер. Девушки, а очевидно, и молодые женщины, как это показал в упомянутой выше статье А. Веселовский, отдавались мужчинам без колебаний. Все это явления, аналогии которым мы в значительной степени находим в эротических празднествах в честь Афродиты, Адониса и других богов.

   Таким образом, половая жизнь молодежи была совершенно иной, чем жизнь замужних женщин, – она была более свободной, и девушка, выходя замуж, уже не была девственницей. Более того, по сообщению Масуди, славянская девушка в кого влюблялась, с тем и делила свою любовь, а если мужчина, женившись, устанавливал, что его жена девственница, то он просто выгонял ее, говоря; «Если бы ты что-либо стоила, тебя бы мужчины любили»75. Все это, как и славянские zalety (залеты), то есть период предсвадебного ухаживания за девушкой, причем период этот не бывает и никогда не был чисто платоническим, так и вечерницы украинской молодежи, заканчивающиеся общим ложем76, очевидно, является отголоском древней вольности половых отношении. Поэтому в древнем славянском праве наказание за изнасилование девушки, совершенное в доме, было значительно более строгим, чем наказание за изнасилование, совершенное в поле на лоне природы – очевидно при этих увеселениях, «так как ей незачем было туда идти»77.

   Еще свободнее была половая жизнь мужчины. Его хотя и карали смертью за прелюбодеяние78, но зато он мог не ограничивать себя половыми связями с незамужними женщинами. Это подтверждают уже описанные народные игрища, известия о наложницах богатых вельмож и рассказы о дружине русского князя, который не стеснялся вступать в половую связь со своими наложницами на глазах у своей дружины. То же самое сообщает Ибн Фадлан и о русских купцах, публично совершавших половые акты на волжских торжищах79. О других поразительных (культовых?) случаях публичных половых актов в балтийской Коренице свидетельствует Саксон Грамматик80, сообщение которого может быть дополнено известием саги Книтлинга о силе, которой обладали идолы Ринвита, Турупида и Пурувита81 в балтийской Коренице.

   Были ли эти эксцентричности в половых отношениях явлением чисто славянским, развившимся среди славян, или же в них сказывалось влияние издавна распространенного но всему миру восточного и греко-римского фаллического культа, я решить не могу. Несомненно лишь, что аналогий, на которые указал А.Н. Веселовский, здесь много и что у славян имело место также и непосредственное влияние фаллического культа: учитывая, однако, территориальную отдаленность славянства, я не счел бы его слишком сильным. Не исключено также и то, что под влиянием этого культа лишь модифицировалось то, что у славян уже существовало и что вряд ли приобрело бы такие формы при их естественном, первобытном образе жизни. Это относится также и к различным прегрешениям против природы, например к гомосексуализму, который, очевидно, проник и в Россию, так как об этом непосредственно свидетельствует сообщение Диона Хрисостома, указывающего, что южнорусские варвары уже в I II веках н. э. учились в Ольвии различным половым извращениям82. Русские поучения и проповеди часто и резко выступают против содомских грехов83, которые народ совершал еще во времена язычества.

   В этом отношении представляет интерес то, что общеславянский термин куръва – meretrix, обозначающий проститутку, продающую свое тело, по всей вероятности84, перешел к славянам от германцев (horwa, древний верхненемецкий huora) еще до прихода славян на Балканы, где он был перенят от них греками, албанцами, римлянами, а позднее и венграми.

   В заключение следовало бы отметить, что временами мы встречаем в древних источниках известия о скопцах среди славян. Однако оскопление практиковали не сами славяне, а еврейские купцы, оскапливавшие рабов-славян85. Наряду с этим уже в XI веке среди ревнителей христианской веры появляются аскеты, подвергавшие себя добровольному оскоплению, а под 1089 годом летопись упоминает даже такого митрополита в Киеве86.


29 О данных, относящихся к историческому периоду, см. в «Źiv. st. Slov.», I, 67.
30 Kosmas, 1.27. (Fontes rerum bohemicarum, 11.40).
31 Сумцов Н.Ф., Культт/рные переживания, Киев, 1890, 187, 355.
32 Подробности см. в «Ziv. st. Slov.», I, 69.
33 См. «Źiv. st. Slov.», I, 95. Другой древний термин посадь, засвидетельствованный с X века и соответствующий греческому γάμος, мне неясен (И.И. Срезневский, Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб, 1902, II, 1226).
34 Лаврентьевская летопись, 123: «Поляне… брачный обычай имя ху: не хожаше зять по невесту, но приводяху вечеръ, а завътра приношаху по ней что вдадуче. А древляне живяху звериньскимъ образомъ, живуще скотьски: убиваху другъ друга, ядаху вся нечисто, и брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды девиця. И радимичи и вятичи и северъ одинъ обычай имяху… браци не бываху въ них, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бесовьская песни, и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещашеся; имяху же по две и по три жены… Си же творяху обычая кривичи и прочии погании, не ведуще закона божия, но творяще сами собе законъ». (Цитируется по ПВЛ, АН СССР, 1950, I, 15.)
35 Saxo (ed. Holder), 156. См. «Źiv. st. Slov.», I, 71.
36 Das Homiliar des Bischof von Prag, ed. F. Hecht (Prag, 1863), 22.
37 Более подробные данные см. в «Ziv. st. Slov.», I, 72.
38 Так, согласно толкованию Миклошича (Etymologisches Wórter buch, 214) и Зубатого (Archiv fur si. Phil., XVI, 404), слово невеста значит неизвестная, то есть взятая откуда то. Другое толкование от этого корня («та, которая не познала мужа») предложил Н. Трубецкой («Slavia», I, 12).
39 Ibrahim ibn Jakub, ed. Westberg. 31, 53, 93.
40 См. сноску 34.
41 «Ziv. st. Slov.», I, 72–74.
42 Veno от vedmno. Ср. лат. термин venum, греческ. εδνυν, ahd. widamo.
43 См. Hirt, Indogermanen, 436; Schrader, Reallexicon d. indogerm. Alt., 110, 353, 652. Остальную литературу см. в «Źiv. st. Slov.», I, 73, 75.
44 Литература, описывающая свадьбы у различных славянских народов, весьма обширна. См. «Źiv. st. Slov.», I, 75, 381. Попытку написать обобщающий труд сделал J. Piprek, «Slawische Brautwerbungs– und Hochzeitgebrauche», Wien, 1915, Suppl. zur Zeitsehr. f. ost. Volkskunde. Серьезную книгу, в которой собраны все древние славянские свидетельства, и прежде всего польские, опубликовал W. Abraham, «Zawarcie małżeństwa w pierwotnem prawie polskiem» (Львов, 1925). Эта работа подтверждает и расширяет наши представления о древнем славянском свадебном обряде. Однако автор уделяет основное внимание правовому положению женщины в славянской семье.
45 Отсюда древнее, засвидетельствованное еще в IX–X веках выражение – жену водити, приводити (в славянском переводе Номоканона) и древнерусская «водимая» – законная жена.
46 Опубликован К.М. Оболенским; «Временник Московского общества истории и древности Российских», IX, М., 1851. См. «Ziv. st. Slov.», I, 112.
47 Происхождение этого термина неясно, но он засвидетельствован и в литовском языке. См. Berneker, Etym. Wórterb., 577, s. v. Korvaj.
48 Этот обычай, по всей вероятности, перешел от соседних тюрко татар.
49 Свидетельства см. в предписаниях чешских, польских и русских епископов XI–XIV веков, приведенных в «Źiv. st. Slov.», I, 97. См. также «Заповедь св. отец» XI века.
50 См. «Źiv. st. Slov.», I, 97–98, 381.
51 «Слово некоего Христолюбца». Этот важный трактат, отмечающий различные пережитки язычества, сохранился в рукописи XV века в Новгородской библиотеке и опубликован Н.С. Тихонравовым, Летописи… IV.94. См. также «Źiv. st. Slov.», I, 91.
52 Kosmas, под 977 г. (Fontes rer. bohem., II.40). «Житие св. Людмилы» (Fontes, I, с. 1, 123), грамота Ярослава Владимировича от 1195 года (М.Ф. Владимирский Буданов, Хрестоматия по истории русского права, 1.94).
53 Казвини (Charmoy, Relation, 343).
54 Лаврентьевская летопись, 74 (под 980 годом).
55 Н.С. Тихонравов, I, с. 92. Аналогичным образом это описывается в «Слове св. Григория»; см. Е. Аничков, Язычество и древняя Русь. СПб., 1914, 29, 61.
56 Е.Е. Голубинский, История русской церкви, I, 2 изд., 538; Владимиров, Поучения, III.247. В болгарском сборнике XIII века мы также читаем «обручена жена» (Starine, VI. 117) и у Syntagma Vlastarovg, ed. Novakovic, 42.
57 Русская Историческая библиотека, VI, 99.
58 Лаврентьевская летопись, 13 (ПВЛ, 1.15); Ибн Русте, изд. Хвольсона, 30; Казвини (Charmoy, Relation, 343). Ряд русских церковных запретов см. в «Źiv. st. Slov.», I, 98.
59 Kosmas, 1.36 (о двух трех женах см. под 1002 годом). См. также 1.29.
60 Canaparius, Vita Sti Adalberti, XI (Vita auct. Brunone, XI).
61 Kosmas, II.4, см. также homilia^ Opatovicky (ed. Hecht), 22.
62 Herbord, 11.18, 34; Ebbo, 1.12; Friedrich. Cod. dipl. Boh., 1.11; Kosmas, bulh. (ed. Popruźenko), 66.
63 Ibrahim (ed. Westberg), 59.
64 Лаврентьевская летопись, 78 (ПВЛ, 57) под 980 годом.
65 Я.А. Гаркави, указ. соч., 101.
66 Bruno, Vita Adalberti (Fontes rer. boh. 1.1); Gallus, 1.5; Kadłubek, II.8 (см. такую же традицию у Богухвала, 1.4, о Летке); Herbord, II.22.
67 «Źiv. st. Slov.», I, 100.
68 Fredegar, IV.48.
69 См. свидетельства в «Źiv. st. Slov.», I, 102. К ним следует присоединить homiliar Opatovicky (ed. Hecht), 82, акты синода Бамберского от 1057 г. (Jaffe, Bibl. rer. germ., V, 497) и «Заповедь св. отец» (Е.Е. Голубинский, История русской церкви, 1.2, 548). О полиандрии у южных славян в новое время см. статью Tih. Dordevicovo в «Revue des Etudes slaves», IV, 101 и сл.
70 Mauric., Strat., XI.5; Leon, Tactica, 18, 105 (Женщины славян целомудренны независимо от всякого верования – ΰπερ πασαν φύσιν άνθρώπου); Bonifacius (Jaffe, Mon. Moguntia, 172); Kardizi, ed. Bartold, 123; Masudi (ed. Rożen, 56).
71 Kardizi, 1. c. Thitmar, VIII.2 (IX.2); Canaparius, Vita Adalb., 12, 19. Cm. «Żiv. st. Slov.», I, 105.
72 См., в частности, сочинение Е.В. Аничкова, Весенняя обрядовая песнь на западе и у славян, Пб., 1905, и статью А.Н. Веселовского, Гетеризм, побратимство и кумовство в купальской обрядности, ЖМНП, 1894, ч. 291, февраль, отд. II, 287 след., 316 след.
73 Опубликовал Оболенский («Временник Московского общества истории и древности Российских, IX, 1851, 3–4), выдержки см. в «Ziv. st. Slov.», I, 113. О распутстве, которым сопровождались эти празднества, упоминает и Длугош (ed. Przezdziecki), 1.48. На него же, очевидно, указывает в Чехии и Козьма Пражский (1.3, 36). См. Bruno, Vita Adalberti, 11.
74 Подробности см. в «Źiv. st. Slov.», I, 109–116.
75 Масуди, у ал Бекри (ed. Rożen), 56. Аналогичное, но искаженное известие имеется у Гардизи (ed. Bartold), 123.
76 «Ziv. st. Slov.», 1,119 и далее. Очень многое для понимания древних обычаев дает работа Т. Волкова «Les rites et usages nuptiaux en Ukraine» («L’Anthropologie», v. II, III).
77 Польский статут из Эльблонга, ст. XVII (XIII в.).
78 См. выше, с. 266.
79 А.Я. Гаркави, указ. соч., 101.
80 Saxo (ed. Holder), 578.
81 Mon. Germ., Script., XXIX, 314.
82 В.В. Латышев, указ. соч., I, 173.
83 «Źiv. st. Slov.», I, 125.
84 Berneker, Etymologisches Worterbuch, I, 651.
85 Jakob, Handelsartikel der Araber, 10–13; Гаркави, указ., соч., 222, 234; Chormoy, Relation, 329. Русские князья, как это видно из «Жития Феодосия» (изд. Филарета), 42, также имели в своих гаремах евнухов.
86 Лаврентьевская летопись под 1089 годом (ПВЛ, АН СССР, с. 137).
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Под ред. Е.А. Мельниковой.
Славяне и скандинавы

Любор Нидерле.
Славянские древности

Валентин Седов.
Славяне. Историко-археологическое исследование
e-mail: historylib@yandex.ru
X