Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Хельмут Хефлинг.   Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима

Часть третья

Третий фронт

Особенно опасным восстание рабов под предводительством Спартака делало стечение нескольких исключительно неблагоприятных обстоятельств. В отличие от двух предыдущих мятежей рабов, поднятых на Сицилии, ареной его стала область в непосредственной близости от столицы. Однако одного этого было бы все-таки мало для того, чтобы поставить Рим столь скоро в критическое положение. Гораздо худшим было то, что в тот момент Рим не располагал ни крупными военачальниками, ни войсками, способными быстро подавить недовольных. Конечно, это не означало, что в распоряжении сената не осталось ни опытных полководцев, ни боевых легионов. Как раз напротив! Однако они были заняты в тяжелейших войнах, ведшихся за пределами Италии, и потому не могли быть использованы против опустошавших страну рабов.

Раны, нанесенные изнурительной гражданской войной между Суллой и Марием, еще не затянулись. Возмущенный ужасами владычества Суллы и жестокими преследованиями марианцев после поражения у Коллинских ворот, Квинт Серторий, сабинский офицер на римской службе, перешел на сторону испанцев. Он сколотил собственную армию и наносил легионам, посланным против него, поражение за поражением. В течение восьми лет (с 80 по 72 г. до н. э.), пока длилась эта Серториева война, он управлял восставшим царством, добившись при этом расположения народа справедливостью своего правления и устройством школ, в которых воспитывались юные испанцы. Все недовольные положением дел в Риме, а это были в первую очередь приверженцы побежденной, но все еще сильной партии марианцев, перебирались в Испанию, лелея в душе надежду нанести оттуда сокрушительный удар по ненавистному сулланскому режиму и вернуться на родину победителями. В течение вот уже нескольких лет Серторий умело и удачно отражал наступления нескольких римских полководцев, в том числе и Метелла,[82] а также Помпея, в 76 г. до н. э. назначенного главнокомандующим в Испании. Но о победе римлян на западном фронте и отводе войск оттуда пока что не могло быть и речи.

На Востоке также сражалась большая римская армия, ибо Митридат VI Евпатор, царь Понтийского царства, располагавшегося на восточном побережье Черного моря, использовал благоприятную возможность для того, чтобы в 74 г. до н. э. начать третью войну против Рима, закончившуюся лишь через 10 лет.

Верховным главнокомандующим восточного фронта сенат назначил консула 74 г. Луция Лукулла, возложив на него задачу уничтожить Митридата, опаснейшего врага Рима в Малой Азии.

Что касается римского флота, то он никак не мог разделаться с пиратами. Более того, в результате блокирования ими римских прибрежных городов, и в первую очередь римского порта Остии, цены на зерно подскочили так высоко, что в столице стали поговаривать о голоде.

В этой исключительно кризисной ситуации Спартак и несколько его соратников вырвались из гладиаторских казарм в Капуе, и уже через несколько месяцев этот казавшийся столь незначительным гладиаторский мятеж превратился в войну рабов, охватившую чуть ли не всю страну. Теперь Рим должен был обороняться не только от врагов на востоке и на западе, но и от восставших рабов в самом сердце Италии.

Прошел год с начала восстания, а фронт внутри страны продолжал существовать, и никто не мог сказать, чем это грозило Риму. «Теперь Спартак стал уже великой и грозной силой, но, как здравомыслящий человек, хорошо понимал, что ему все же не сломить могущества римлян, и повел свое войско к Альпам, рассчитывая перейти через горы и, таким образом, дать каждому возможность вернуться домой — иным во Фракию, другим — в Галлию».

Раскол

Однако то, о чем Плутарх сообщает одной-единственной фразой, нуждается в более детальном пояснении.

Между тем в зимнем лагере восставших возникли противоречия, приведшие вскоре к открытому расколу, ибо Спартак взялся было за выполнение своего ранее взлелеянного плана — через Альпы вывести рабов на свободу. В течение первого года боевых действий он действительно одерживал победу за победой, не переоценивая, однако, своих успехов. Он никогда не забывал о том, что предводительствовал необузданной толпой, при каждом взятии города погружавшейся в пучину насилия и жестокостей. Эти дикие выходки сильно вредили ему, подрывая его авторитет, как бы он ни пытался призывать своих воинов к порядку и умеренности. Спартак хорошо понимал, что единственной целью всех военных хитростей и побед продолжало оставаться выживание, ибо прочное здание римского владычества таким образом поколеблено быть не могло.

Многим все эти успехи, может быть, и вскружили бы голову, но не Спартаку. Ведь со своим жаждавшим мести войском он, вознесенный волной побед на недосягаемую, казалось бы, высоту, мог с легкостью продолжать грабежи италийских городов, сметая встречавшиеся на его пути римские войска. Однако удача, какой бы благосклонной она ни казалась, все же не ослепила Спартака. Слишком скоро ситуация могла и даже должна была измениться не в его пользу, ибо выдержать длительное противостояние с римскими легионами армия рабов была не в состоянии.

Спартак не мечтал о том, чтобы основать собственное государство посреди ненавистного Рима. Его план перейти Альпы и затем отправить фракийцев во Фракию, а галлов — в Галлию был намного скромнее и мудрее. И в первые недели весны 72 г. для этого марша на север, по мнению Спартака, создались наиболее благоприятные условия. Он должен был действовать, пока Италия не оправилась от ужаса перед восставшими рабами и не были отозваны войска Помпея и Лукулла. Спартак наверняка знал о том, что Италия оголена в военном отношении, о чем ему должны были сообщать рабы, несшие курьерскую службу. Ту же информацию он мог получить и от пленных.

«Мысль Спартака репатриировать рабов, в большинстве своем военнопленных, заслуживает большего внимания истории античных народов, чем это было до сих пор, — считает Фогт. — У греков и римлян считалось само собой разумеющимся, что изгнанники и политические эмигранты носили в своем сердце тоску по родному полису. Депортированные народности, как иудеи в Вавилонии, также стремились на родину и находили дорогу домой. У рабов же во время их восстаний такие планы популярностью, по-видимому, не пользовались. Лишь восстание 198 г. в Лации, в котором принимали участие высокородные карфагенские заложники, могло иметь своей отдаленной целью возвращение на родину. И что же должно было произойти, если бы претор Нерва отпустил в Сиракузах в соответствии с данным ему поручением целые группы соотечественников? Ведь после этого они должны были быть репатриированы, как теперь уже свободные люди. То, что Спартак собирался обеспечить своим соратникам свободу на родине, говорит о нем как о человеке, не потерявшем солидарности со своими соплеменниками ни во время службы под римскими знаменами, ни в плену, ни в гладиаторской школе. Возможно, что римляне настигли бы его людей и во Фракии, и в Галлии. Однако это заблуждение относительно мощи сверхдержавы нисколько не умаляет величия самой идеи».

Спартак не был обласканным удачей авантюристом и потому не жаждал, по-видимому, ни славы, ни власти. Свою гордость он скорее всего тешил тем, что был в состоянии срывать месть гордого Рима, сокрушить миф о его непобедимости и вывести на свободу тысячи насильно угнанных в рабство и безвинно униженных товарищей по несчастью.

Однако многие из его приверженцев придерживались совершенно иного мнения. Ведь они только что сбросили иго рабства, нищеты и бесправия, навязанного им римлянами. Они хотели быть свободными людьми, а не двуногой скотиной. Однако их понимание свободы имело мало общего с представлениями Спартака. Свободу они путали со вседозволенностью и возможностью безнаказанно мстить бывшим угнетателям. Несмотря на запреты Спартака, они настолько опьянели от грабежей, поджогов и убийств, что начали требовать продолжения всего этого и в новом году. Да и кто мог им помешать? Разве не были они непобедимы? Разве не громили они римлян во всех битвах? Они забывали, что победами были обязаны скорее стратегии вождя, чем своей дикой смелости. Иные, возгордясь, мнили себя будущими повелителями Италии, которую считали почти поверженной, а Рим, центр мировой державы, они рассматривали уже как легкую добычу следующего похода.

Конечно, Спартак пытался развеять их мечты, напоминая о фактах и опасностях. Еще ни разу, говорил он, Рим не бросал в бой свои настоящие легионы. Можно, конечно, и такую державу напугать неожиданным ударом, но на колени поставить ее невозможно. Как только чудовищная военная машина действительно придет в движение, она сметет все на своем пути. Во всех частях света Рим располагает столь многочисленными вспомогательными войсками, что и представить себе невозможно, и потому следует считаться с тем, что римляне теперь энергичнее возьмутся за наведение порядка у себя дома.

Всю силу своего убеждения употребил Спартак для того, чтобы изменить настрой восставших и добиться утверждения своего плана. Многие задумались над его словами, но не меньшее число рабов пропустило его предостережения мимо ушей. Осторожность они считали нерешительностью, а иным казалось даже оскорбительным, что он сомневается в их решимости продолжать борьбу. Еще более упорно стали они требовать вести их прямо на Капитолий.

Главным противником Спартака стал его заместитель и ближайший помощник кельт Крикс, возглавивший «непримиримых». Были ли он и его приверженцы не в состоянии трезво оценить сложившееся положение? Или же его мучила зависть к Спартаку, а вместе с ней и желание настоять на своем в споре с более удачливым вождем? А может быть, он хотел затмить Спартака, встав во главе собственного войска?

Возможно также, что в расколе проявилось и извечное противоборство между фракийскими и кельто-германскими племенами, ибо на стороне кельта Крикса выступили галлы и германцы, а умеренный план Спартака поддержали фракийцы, луканцы и другие народности.

Как уже упоминалось выше в связи с гладиаторством, римляне заставляли пленных выступать на арене с тем оружием, которое их племена использовали на поле боя. Особенной популярностью во время гладиаторских игр пользовались поединки между галлами и фракийцами, и именно эти две народности составляли ядро армии Спартака. Помощником фракийца Спартака был кельт Крикс, а перед тем — Эномай, погибший в одном из первых боев. «Сколь огромной ни была бы масса стекавшихся со всех концов Италии рабов, различие и даже противоречие между фракийской и кельто-германской частью войска продолжало сохраняться всегда, — замечает Фогт. — Иной раз кажется даже, что одной из основных причин напряженности между ними, возникшей по вопросу о стратегии боевых действий и не преодоленной Спартаком, явилось профессиональное соперничество гладиаторских классов. Кельто-германская группа настаивала на битве и походе на Рим, в то время как Спартак желал отвести рабов на родину, во Фракию и Галлию».

Разделение армии повстанцев на две части еще более усилило рознь между обоими лагерями. Еще немного, и рассорившиеся братья бросились бы друг на друга. Открытый раскол в лагере повстанцев наступил именно в тот момент, когда им больше всего требовалось единство мысли и действия.

Разгром у Гарганской горы

Римский сенат между тем не бездействовал. Напуганный успехами восставших в первый год войны, он принял меры, ясно свидетельствовавшие о том, насколько опасным для Италии сенаторы считали мятеж Спартака. «Раздражение, вызванное в сенате низким и недостойным характером восстания, уступило место страху и сознанию опасности, и сенат отправил против восставших, как на одну из труднейших и величайших войн, обоих консулов разом» — эта фраза Плутарха говорит о том, что недооценка восстания римским правительством сменилась крайней озабоченностью.

Консулов, которым сенат поручил сделать все для того, чтобы подавить мятеж, звали Корнелий Лентул Клодиан и Геллий Попликола. Не всего с двумя, а каждый с двумя легионами — как отмечает Аппиан — выступили консулы весной 72 г. Кроме того, консулу Геллию был подчинен корпус примерно такой же или немного меньшей численности под командованием претора прошедшего года и пропретора года текущего Кв. Аррия. При этом Геллий и Аррий должны были остановить и как можно скорее уничтожить врага, в то время как Лентул со своими двумя легионами хотел преградить восставшим дорогу на север. Возможно, что Рим уже знал о плане Спартака вывести рабов через Альпы на свободу. Кроме того, сенат считал необходимым вести войну подальше от границ Галлии, ибо эта страна явно склонялась к беспорядкам и мятежам и искра восстания легко могла произвести там огромный пожар, потушить который было бы гораздо труднее.

Итак, римляне собирались вот-вот нанести ответный удар, а раскол в рядах восставших не прекращался. Покинув зимний лагерь, рабы окончательно разделились: Спартак, защищенный с запада горной цепью Апеннин, с 30 000 своих приверженцев отправился на север, в то время как 10 000 галлов и германцев под предводительством Крикса бросились терзать Апулию — кровавым следом тянулись за ними поджоги, грабежи и убийства.

Цифры, которые приводит Аппиан в своем кратком сообщении о войне Спартака, сильно преувеличены. Общее число повстанцев он оценивает в 70 000 человек, так что, если следовать ему, то после отделения 30 000 галлов и германцев Крикса, занявшихся грабежами и разбоем на свой страх и риск, у Спартака должно было остаться около 40 000 бойцов.

Гордыня и дерзостная заносчивость — а именно так Плутарх характеризует отпадение кельто-германской группы от основного войска — очень быстро привели ослепленных и неразумных к гибели. Они дошли уже до Гарганской горы, точнее говоря, горной гряды, выдающейся на восточном побережье Апулии и образующей «шпору» «итальянского сапога», именуемого ныне Монте-Гаргано, когда наперерез им выступила армия пропретора Аррия. Ничуть не испугавшись, Крикс бросил своих бойцов на боевые порядки римлян. Мощные удары повстанцев сначала сильно поколебали ряды войск пропретора, которые затем обратились в бегство, оставляя на поле боя убитых и раненых. Хотя Аррию удалось закрепиться на близлежащих холмах, но лишь наступление ночи спасло его от полного разгрома.

Спартак, конечно, не успокоился бы до тех пор, пока не превратил наполовину выигранную битву в полную победу. Но Крикс был всего лишь выскочкой, которому нельзя отказать в личном мужестве, но не холодно размышляющим и прогнозирующим дальнейший ход событий полководцем. Когда утром следующего дня его орды заняли оставленный римлянами лагерь и обнаружили там наряду с оружием запасы вина и продовольствия, жадность помутила их разум. Вместо того чтобы добить врага, стоявшего поблизости и располагавшего еще силами для мощного контрудара, они принялись праздновать победу. Беззаботно набросились они на добычу, и вскоре до холмов, на которых окопались римляне, стали доноситься вопли и песни пьянствовавших внизу мятежников.

Аррий, несомненно, должен был рассчитывать во второй день на новую атаку рабов и ночью принял все необходимые приготовления к ней. Сообщение о том, что в лагере вместо бойцов хозяйничают пьяницы, показалось ему невероятной удачей. Лучшей возможности расквитаться с бандитами за вчерашнее поражение и представить себе было невозможно!

Необузданная радость царила на трапезе 10 000 рабов, когда римские войска неожиданно напали на лагерь. Никто из восставших Крикса и не думал о враге, неожиданное нападение которого произвело среди них совершенное замешательство. Да и сам Крикс опомнился слишком поздно: призвать соратников к организованному сопротивлению было уже невозможно. Объятые ужасом и отчаянием, они обратились в бегство. Однако большая их часть недалеко ушла — в кровавой резне погибло две трети кельто-германской армии. Во время разгрома у Еарганской горы весной 72 г. до н. э. пал и сам Крикс.

Когда одни античные авторы, Плутарх например, называют победителем консула ГЬллия, а другие (Ливии) — Аррия, то это всего лишь кажущееся противоречие. Объясняется оно тем, что пропретор являлся подчиненным консула и его победа относилась на счет начальника.

Большая часть из спасшихся от римских мечей галлов и германцев бежала на север, к Спартаку. Принесенное ими ужасное известие о чудовищном разгроме у Гарганской горы лишь укрепило Спартака в убеждении и далее следовать своему плану, направленному на то, чтобы вывести рабов через Альпы на родину. Те же, кто слишком долго верил в собственную мощь и непобедимость и потому сомневался в правильности решения вождя, теперь последовали за ним тем решительнее, чем более убедительными показались им его аргументы после потрясения, вызванного гибелью товарищей.

Погребальное жертвоприношение в честь Крикса

Осторожно двигаясь на север, Спартак прошел почти весь Самний, не встречая никакого сопротивления. Но положение опасно обострилось на подходе к границе Этрурии.

Пока две римские армии под командованием консула Геллия и пропретора Аррия преследовали отколовшуюся часть рабов во главе с Криксом, консул Лентул со своими легионами занимал выжидательную позицию. Разгадав по направлению движения фракийца его планы, он решил перерезать ему путь и помешать повстанцам уйти из Италии. Но Лентул не нападал, а двигался все время впереди рабов в том же направлении, с тем чтобы выиграть время до подхода войск разгромившего Крикса Геллия и вместе с ним взять рабов в клещи.

План консулов был близок к реализации: сразу же после разгрома галло-германского отряда победоносное войско пропретора Аррия воссоединилось с легионами консула Геллия, после чего началось преследование Спартака. Как только Лентул узнал, что руки его коллеги свободны и тот поджимает повстанцев с тыла, он занял перевалы, через которые вел путь Спартака в Альпы. Римские солдаты, воодушевленные победой у Гарганской горы, считали разгром мятежников неминуемым.

Но Спартак тут же распознал опасность ведения войны на два фронта. Если бы он стал ждать, пока римляне окружат его полностью и набросятся со всех сторон сразу, то он дождался бы только одного — последней в своей жизни битвы. Чтобы избежать этого, он должен был упредить противника.

Более мощная армия консула Геллия, собиравшегося напасть на восставших с тыла, была уже недалеко, когда Спартак, подстегиваемый мужеством и отчаянием, принял решение разбить римские армии поочередно.

Первым его противником стал консул Лентул, двумя своими легионами преграждавший ему путь на север. И хотя позиции римлян, закрепившихся на перевалах, были более сильными, Спартак во главе своих войск нанес удар именно по ним, с тем чтобы расчистить дорогу к свободе.

Перед тем рабы все время выходили победителями из стычек с римским арьергардом и распалили легионеров настолько, что те только и ждали решающего сражения. Возможно, что именно это стремление к быстрейшему свершению мести, соединенное с личным тщеславием Лентула и его уверенностью в победе, заставило его преждевременно спуститься в долину для того, чтобы стереть мятежников с лица земли. Ослепленный собственным превосходством в силах, он считал, что сможет справиться с этой задачей один, еще до подхода его коллеги Геллия. Однако заносчивость Лентула обошлась ему слишком дорого, ибо стертыми с лица земли оказались не рабы, а римляне.

Едва обратив противника в бегство, Спартак поспешил на помощь своему оставленному в лагере отряду, который должен был сдерживать наступавшего с юга противника до тех пор, пока основная часть войска не освободит перевалы, ведущие на север. И он прибыл вовремя, как раз в тот момент, когда консул Геллий начал осаду лагеря. Окрыленные блестящей победой над легионами консула Лентула, повстанцы бросились в бой с удвоенными силами, и, несмотря на преимущество в вооружении, свежие римские легионы не смогли противостоять им, к тому же и консул Лентул был разбит и не смог оттянуть на себя часть войска Спартака. Наконец боевые порядки и второй консульской армии начали распадаться, и вот уже настал момент, когда солдатам Геллия не оставалось ничего другого, как искать спасения в бегстве. Рабы же захватили множество пленных и столь необходимое для них вооружение.

Это двойное поражение, нанесенное вооруженными рабами в течение одного дня двум консульским армиям, не сумевшим соединиться друг с другом, было расценено в Риме как неслыханный позор, о котором раньше и помыслить-то было невозможно. Однако гораздо более болезненным для Рима оказался следующий удар, нанесенный Спартаком. В честь своего павшего товарища Крикса он приказал устроить жертвоприношение, достойное римского императора. Все войско повстанцев было выстроено в полном вооружении, и Спартак держал надгробную речь. Однако кульминацией погребального празднества стали поединки не на жизнь, а на смерть наподобие гладиаторских между 300 или даже 400 римскими пленными, устроенные у погребального костра Крикса.

Лишать царей и вельмож их царств и привилегий или даже приговаривать их к мучительной смерти римлянам — властителям этого мира — казалось делом столь же само собой разумеющимся, как и опустошать целые области и уводить их жителей в рабство, где с ними поступали хуже, чем со скотиной. Само собой разумеющимся делом считали они резню полчищ военнопленных на арене, предназначенную лишь для того, чтобы пощекотать нервы скучающей толпе. Поэтому они и представить себе не могли, что в один прекрасный день некто расплатится с ними той же монетой, причем этот некто сам будет беглым гладиатором, представителем самого презренного класса людей. С точки зрения римлян, эти смертельные поединки, в ходе которых сотни их сограждан должны были резать друг друга на глазах у тысяч и тысяч беглых рабов, представляли собой неслыханную наглость, еще более унизительную, чем проигранная битва.

Почему Спартак прибегнул к этой унизительной смене ролей? Разве не было бы благороднее пощадить поверженного врага?

О мотивах этого решения не известно ничего, но само развитие событий позволяет нам строить вполне определенные предположения. По праву он должен был быть уязвлен тем, что римляне пытались не пропустить рабов на родину. В этом он видел бесчеловечность своих врагов, заслуживавших поэтому самого жестокого наказания. Возможно также, что он думал и об утолении чувства мести рабов, еще не забывших, как римские господа издевались над ними буквально несколько месяцев назад. Если бы любой из вырвавшихся на свободу гладиаторов или же беглых рабов попал римлянам в руки, его ожидали бы варварские пытки и медленная, мучительная смерть на кресте. Почему же они должны были церемониться с теми, кто, не задумываясь, стали бы им палачами? Кроме того, перед Спартаком стояла проблема пленных. Он, безродный чужак, не имел ни собственной земли, ни какого-либо укрепленного места, где он мог бы устроить тюрьму. Отпусти он их сегодня, завтра они встанут в ряды его врагов, а тащить их за собой он не мог. Если он хотел осуществить свой план вывести рабов на свободу через Альпы, то каждый пленный превращался в обузу и препятствие в его выполнении. Если пленных лучше всего было перебить, то почему бы не в честь погибшего Крикса и на позор врагу?

Каким бы жестоким нам ни казалось это сегодня, следует признать, что пленных тогда уничтожали довольно часто. Война — это всегда цепь преступлений, хотя правительства тысячелетиями вдалбливали в головы своих народов, что убийство во славу Отечества есть не убийство вовсе, а геройство.

Поворот

Разгневавшись на консулов за их неудачи, сенат передал командование армией пропретору Аррию, поставив перед ним задачу собрать разрозненные легионы, навести в них порядок, а затем уничтожить мятежников и прекратить таким образом дальнейшее опустошение Италии. Но как ни старался Аррий, драгоценное время он все же потерял, а воспользовался им Спартак.

Еще более уверовав в свой план после победы над обоими консулами, вождь рабов продолжал свой путь на север. До Альп было еще далеко, и римляне в любой момент могли заступить ему дорогу.

Он беспрепятственно вторгся в Цизальпинскую Галлию, где неподалеку от города Мутины, нынешней Модены, расположенной южнее реки По, путь ему во главе сильных армий попытались преградить наместник «посюсторонней» Галлии Г. Кассий Лонгин и претор Гн. Манлий. Однако и этим легионам была уготована та же судьба, что несколько недель назад постигла консульские армии, — они были разгромлены.

О встрече войск Спартака и проконсула Кассия Плутарх сообщает коротко:

«Затем он двинулся к Альпам, навстречу же ему во главе десятитысячного войска выступил Кассий, наместник той части Галлии, что лежит по реке Паду. В завязавшемся сражении претор был разбит наголову, понес огромные потери в людях и едва спасся бегством».

При штурме и взятии римского лагеря у Мутины, в котором закрепился проконсул Кассий со своим войском, большая часть римлян осталась лежать на поле боя.

«Плохо вооруженные отряды рабов стали кошмаром легионов: цепь поражений напоминала о первых годах войн с Ганнибалом» — так характеризует Моммзен настроения римлян.

Однако и этот кошмар затмили новые, еще более страшные известия: в Риме вдруг распространились слухи, будто Спартак изменил своему плану — вместо того чтобы и дальше двигаться в глубины Галлии, т. е. на север, он развернулся и направил свое войско на юг, прямиком на Рим. Естественно, что сообщения о численности вооруженных рабов значительно разнились, ибо, несомненно, они были преувеличены паническими настроениями. Точно так же расходятся в своих оценках и античные авторы. Аппиан утверждает даже, что Спартак «со 120 000 пехоты поспешно двинулся на Рим», но это утверждение нигде более не подтверждается.

Однако неточности относительно сил рабов никак не меняли достоверности слухов, которые сгущались все более и в конце концов превратились в уверенность: восставшие действительно не уходили, а наступали.

Что или кто заставил Спартака принять такое решение? Разве последней своей победой, одержанной перед воротами Галлии, он не открыл рабам путь на родину? Три или четыре месяца подряд он, как и планировалось, победоносно шел на север, и теперь, после своего очередного триумфа, вдруг добровольно, никем не принуждаемый, развернулся на марше?

Или же все-таки его принудил кто-то (или что-то)?

Об этом нам ничего не известно, и потому решение Спартака продолжает обрастать предположениями ученых.

Возможно, и даже вполне вероятно, что скромного и разумного человека обуяла все-таки гордыня, заставившая его после очередной блистательной победы взяться за реализацию плана, который он сам не так давно считал бессмысленным и опасным, разрушить Рим и освободить полмира или же самому стать правителем Италии.

Относительно неожиданного разворота Спартака выдвигается также гипотеза, что в принятии такого решения свою роль мог сыграть и царь Митридат, самый неутомимый враг Рима в Малой Азии. Вступил же он в сношения с мятежным Серторием в Испании; точно так же он мог послать своих людей к Спартаку с обещанием помощи в случае, если тот пойдет на Рим и поставит тем самым под вопрос само существование империи.

Но наиболее веско звучит все-таки предположение, что Спартаку свою волю навязали повстанцы, уверенность которых в собственных силах после побед над римлянами все возрастала. Упоенные победами, они и слышать не хотели об уходе из Италии, рассматривая ее в качестве верной добычи. Если бы Спартаку действительно удалось вывести их на родину, то там их, конечно, ожидала свобода, однако одновременно и труд, и даже борьба за существование в малоцивилизованных землях. Разве разбойничья жизнь в благословенной Италии, к которой они уже успели привыкнуть, не была куда удобней и приятней? А уж как бы они зажили, когда Рим падет к их ногам!

Отказ войска покинуть благословенную Италию большинством историков рассматривается в качестве наиболее вероятной причины изменения планов Спартака. Наверняка Спартак и в этот раз пытался образумить своих солдат, вновь и вновь напоминая невеждам о римской военной машине, которая рано или поздно сметет их, словно горная лавина. Но, как и ранее в подобных случаях, они оставались глухи ко всем предостережениям и приказам. Обуянные желанием идти прямо на Капитолий, они не слушали просьб и резонов своего вождя, руководствовавшегося доводами разума. Ему не удалось уговорить дикие орды, во главе которых он стоял, следовать ранее намеченному плану, ибо к его разуму, осторожности и мудрым советам они прислушивались лишь в час опасности; воспламененные же собственными победами и удачами, они следовали голосу желаний, гордыни и самообмана. Как и в первый год войны, Спартак скрепя сердце сдался под напором своих приверженцев и подчинился их воле.

Поход на Рим

После того как жребий был брошен, Спартак предпринял все для того, чтобы успешно реализовать намеченное. Стремясь увеличить мобильность войск, он приказал сжечь все ненужные вещи, а лишний тягловый и вьючный скот забить. Аппиан сообщает, что по той же причине он распорядился перебить всех пленных, и мы не имеем никаких оснований не верить ему, хотя некоторые исследователи склонны рассматривать это утверждение Аппиана как римскую пропаганду.

О том, насколько он торопился завершить начатое, свидетельствует хотя бы его отказ принимать в свою армию новых беглых рабов и поденщиков, толпами сбегавшихся к своему освободителю. Спартак считал свое войско достаточно сильным и не желал более останавливаться, ибо увеличение численности конечно же делало его менее маневренным. Теперь ему требовалась именно быстрота, ибо если Рим и можно было чем-то одолеть, так только лишь стремительным натиском.

Спартак знал свое дело, и удача сопутствовала ему и на этот раз. Лишь в Пицене, области средней Италии, протянувшейся вдоль Адриатики от Анконы до Пескары и ограничиваемой в континентальной части полуострова Апеннинами, римское войско попыталось остановить продвижение рабов. И хотя Плутарх ничего не сообщает об этом, Аппиан упоминает о «большой битве» и «большом поражении римлян». Если следовать его версии и убеждению большинства исследователей, то во главе легионов опять стояли консулы Лентул и Геллий, а возможно, и пропретор Аррий. Как бы то ни было, но в дальнейшем развитии событий это ничего не меняет.

Не прошло и месяца с тех пор, как Спартак из долины реки По отправился в поход на Рим, и теперь, как и тогда, когда он стремился попасть в Галлию, путь его был открыт. Так, по крайней мере, казалось.

«Ганнибал у ворот!» — полтора столетия назад этот вопль раздавался над Римом, когда в 211 г. до н. э. городу на Тибре угрожал карфагенский полководец, вторгшийся в Италию во главе экспедиционной армии.

Не меньшие страх и отчаяние воцарились в городе, когда там стало известно о подходе к его стенам армии рабов под предводительством Спартака. Жители заколачивали двери и окна, прятали деньги и ценности, устраивали укрытия для женщин, девушек и детей. Они хорошо знали, что творилось после взятия городов рабами. В городе начались грабежи, торговцы позакрывали лавки и магазины, а столь чувствительная к такого рода событиям деловая жизнь большого города остановилась. В то время как одни падали ниц перед алтарями богов, моля их о помощи, другие в страхе собирались у ворот города и расспрашивали каждого вновь прибывшего о том, как далеко или как близко от стен Рима находятся банды Спартака.

Но Спартак переменил решение идти на Рим. «Он считал себя еще не равносильным римлянам, так как войско его далеко не все было в боевой готовности и не в достаточной мере вооружено; ни один италийский город не примкнул к ним; его войско состояло из рабов-перебежчиков и всяких попутчиков», — сообщает Аппиан.

Словно пробуждение от ночного кошмара восприняли жители Рима весть о том, что армия рабов идет мимо города, направляясь в Южную Италию. Ужасам осады и взятия города рабами не суждено было, к счастью, стать действительностью.

В чем же причина столь неожиданного изменения планов фракийца?

В данном случае, как и во многих других, связанных с восстанием под предводительством Спартака, надежные сведения отсутствуют, и тем большими оказываются возможности для построения всякого рода гипотез.

Так почему же Спартак отказался от похода на Рим?

Аппиан приводит объяснение, но соответствует ли оно действительности? Несомненно, что какие-то исходные пункты для дальнейших рассуждений оно содержит, но совершенно удовлетворительным признать его нельзя, так же как и любые другие доводы, которые можно было бы привести. Будучи человеком хладнокровным, Спартак конечно же не дал себя увлечь дикой ярости своих орд. После своих триумфальных походов они считали себя непобедимыми, однако Спартак должен был хорошо понимать, что одного только презрения к смерти и удачи недостаточно для того, чтобы длительное время противостоять римлянам, вооруженным значительно лучше. Таким образом, одной из причин нежелания Спартака воспользоваться предоставившейся ему возможностью была недостаточная военная подготовленность его армии.

Не совсем ясно, что имеет в виду Аппиан, когда упоминает о том, что вождь повстанцев не пользовался поддержкой италийских городов: ведь после прошлогодних грабежей, убийств и прочих безобразий, совершавшихся во взятых рабами городах, Спартак вряд ли мог рассчитывать на их поддержку. До тех пор пока его орды наводили ужас на богачей, вряд ли можно было надеяться на то, что жертвы сами откроют ворота палачам.

Гораздо более вероятным представляется, что от Рима как цели похода он отказался из-за все большей необузданности своей армии, уже достаточно проявившейся ранее. Были ли в состоянии его приверженцы, рассчитывавшие всегда лишь на легкую и быструю поживу, выдержать невзгоды многонедельной, а то и многомесячной осады столицы? Кто знает, что предприняли бы они, потеряв терпение?

В случае осады следовало также рассчитывать и на то, что сенат призовет на помощь еще одну армию, например прославленного Помпея, сняв ее с испанского фронта. Нельзя исключить также и того, что перед лицом грозящей опасности Рим заранее распустил соответствующие слухи. Кто знает, насколько велики были потери рабов в последней большой битве в Пицене: античные историки на этот счет молчат. Возможно, Спартак потерял много бойцов и боялся нового кровавого столкновения с врагом.

Легко представить себе, что Спартак вообще не собирался идти на Рим. Когда после победы при Мутине в долине реки По рабы отказались повиноваться ему и вместо Альп потребовали вести их на юг, прямо на Капитолий, Спартак мог лишь сделать вид, что уступил их требованиям, надеясь разубедить их по дороге. Может быть, ему удалось сделать это после битвы в Пицене? Рабы действительно одержали там еще одну блестящую победу, но какой ценой? Мы этого не знаем и никогда, по-видимому, не узнаем.

Нежелание идти на Рим могли в конце концов проявить и сами повстанцы, узревшие тщетность своих помыслов, несколько остывшие и потому потерявшие охоту к таким авантюрам. Быть может, они надеялись на более легкую добычу в другом месте, получить которую они могли с меньшим риском?

А может быть, плана взятия города на Тибре вообще не существовало? Ведь все это лишь предположения историков, пришедших к такому выводу потому лишь, что Спартак изменил своему первоначальному плану — увести рабов на родину через Альпы — и отправился на юг.

Вопросы и вопросы, остающиеся, к сожалению, без удовлетворительного ответа.

Теодор Моммзен в своей «Истории Рима» так объясняет решение вождя рабов:

«Так как войско отказалось покидать богатую Италию как можно быстрее, Спартак направился к Риму, намереваясь блокировать столицу. Однако рабам не понравилось и это хотя и отчаянное, но все же планомерное мероприятие; они принудили своего вождя, желавшего быть полководцем, оставаться главарем банды разбойников и продолжать бессмысленный грабеж Италии».

Но и это всего лишь предположение, нигде не подтверждаемое источниками.

Определенно известно лишь одно: Спартак прошел мимо Рима и вновь направился в так называемую Великую Грецию. В знакомой ему Лукании, где он провел последнюю зиму, вождь повстанцев закрепился на холмах вокруг города Фурии и затем взял его. Здесь ему впервые удалось удержать своих бойцов от грабежей и убийств и спасти Фурии (нынешний Сан-Мауро) от опустошения.

На ближайшее время он сделал Фурии своей штаб-квартирой и позаботился прежде всего об улучшении вооружения своих отрядов. Выбор его, павший на город-порт Фурии, расположенный на берегу Тарентинского залива, оказался особенно удачным, ибо здесь Спартак смог завязать торговлю с купцами и пиратами, по высоким ценам продававшими ему медь и железо, необходимые для изготовления оружия. В ответ на услуги он не трогал продавцов, как подчеркивает Аппиан. Своим людям он запретил обладание и пользование золотом и серебром для того, чтобы отучить их от грабежей и одновременно лишить возможности стать обычными гражданами. Точно так же он запретил купцам ввозить благородные металлы.

Укрепляя свою армию в военном отношении, Спартак чаще стал отправлять свои отряды в небольшие набеги за добычей. В одном из таких походов они вновь натолкнулись на римские войска и, как обычно, разгромили их наголову. Во главе отряда, нагруженного оружием и провиантом, Спартак возвратился в свое убежище.

В середине 72 г. до н. э. успехи и власть фракийца достигли своего апогея. Численность его армии различно оценивается античными авторами. Если Евтропий[83] пишет о 60 000 человек, то Веллей[84] говорит о 90 000, Орозий[85] — о ста, а Аппиан — о 120 000 бойцов. Шлейф грабежей, убийств и разгромных поражений римских легионов тянулся за армией рабов, прошедшей всю Италию с юга на север и обратно. Восстание рабов и гладиаторов под предводительством Спартака пробудило в памяти римлян казавшиеся забытыми страхи о походах Ганнибала.

И каждый теперь спрашивал себя: что же дальше?

В дело вступает миллионер

Рим мог поздравить себя с тем, что оказался избавленным от нашествия орды рабов. «Но легче от этого не стало, — так характеризует Моммзен ситуацию, продолжавшую оставаться достаточно опасной. — В Риме ощущали недостаток как в хороших солдатах, так и в опытных военачальниках: Квинт Метелл и Гней Помпей находились в Испании, Марк Лукулл был занят во Фракии, Луций Лукулл — в Малой Азии, так что в распоряжении сената имелись лишь плохо обученные ополченцы и в лучшем случае посредственные офицеры».

Разгневанный сенат приказал, по словам Плутарха, обоим консулам — Лентулу и Геллию, результатом действий которых были сплошные поражения, сложить с себя командные полномочия. Лишний раз пришлось римлянам убедиться в том, что многие войны годами ведутся плохо потому, что этим делом в силу своей должности приходится заниматься консулам, отнюдь не все из которых обладают полководческими талантами. Ведь одновременно они являлись высшими гражданскими должностными лицами римского государства, избираемыми в ходе народных выборов. Срок пребывания обоих в должности консула составлял один год. Оба консула 72 г., впервые занявшие столь высокие посты, т. е. Лентул и Геллий, не пользовались поддержкой народа, не верившего уже в их способность окончить позорную войну рабов. Теперь же не только честь требовала прекратить безобразия, творимые варварами в Италии, но и стремление не допустить возникновения пожара в провинциях, где успехи Спартака могли возбудить новые мятежи, что означало бы еще большую опасность для Рима.

Однако где же тот человек, который согласился бы принять полномочия, которых только что были лишены консулы? У кого достанет смелости взяться за решение столь трудной задачи?

«Третий уже год длилась эта страшная для римлян война, над которой вначале смеялись и которую сперва презирали как войну с гладиаторами. Когда в Риме были назначены выборы других командующих (преторов), страх удерживал всех, и никто не выставлял своей кандидатуры» (Аппиан). Страх удерживал высокородных римлян от соискательства второго поста в римском государстве — случай беспрецедентный в истории Рима, ибо в другое время те же самые люди в погоне за голосами избирателей не жалели сил и средств и не останавливались даже перед унижениями.

В столь сложной ситуации свою кандидатуру выставил Марк Красе, «выдающийся среди римлян своим происхождением и богатством», и набрал подавляющее большинство голосов. Так как он наилучшим образом проявил себя в качестве одного из помощников Суллы в ходе гражданской войны, сенат тут же передал армию под его начало. Знать и народ воспрянули духом, ибо не было причин отчаиваться, если один из самых богатых граждан Рима лично взялся за дело спасения государства.

Итак, новым главнокомандующим римской армией стал тот самый Красе, который в 60 г. до н. э. заключит вместе с Помпеем и Цезарем первый триумвират.

До этого, однако, было еще далеко. А пока что шла осень 72 г. до н. э. И с того момента, как римский мультимиллионер стал новым противником фракийского вождя рабов, начался решающий период в развитии этой войны.

«У него сено на рогах»

Кто же этот Марк Лициний Красе, с некоторого времени входящий в число первых и наиболее заметных граждан Рима?

Вот что пишет Плутарх: «Марк Красе, отец которого был цензором[86] и триумфатором, воспитывался в небольшом доме вместе с двумя братьями. Те женились еще при жизни родителей, и все сходились за общим обеденным столом. Такая обстановка, по-видимому, весьма содействовала тому, что Красе в течение всей жизни оставался воздержанным и умеренным.

После смерти одного из братьев (Публия) он женился на его вдове, имел от нее детей и с этой стороны не уступал в добронравии никому из римлян. В более зрелом возрасте, однако, он был обвинен в сожительстве с одной из дев-весталок — Лицинией… У Лициний было прекрасное имение в окрестностях Рима, и Красе, желая дешево его купить, усердно ухаживал за Лицинией, оказывал ей услуги и тем навлек на нее подозрения. Но он как-то сумел, ссылаясь на корыстолюбивые свои побуждения, снять с себя обвинение в прелюбодеянии, и судьи оправдали его. От Лициний же он отстал не раньше, чем завладел ее имением.

Римляне утверждают, что блеск его многочисленных добродетелей омрачается лишь одним пороком — жаждой наживы. А я думаю, что этот порок, взяв верх над остальными его пороками, сделал их лишь менее заметными. Лучшим доказательством его корыстолюбия служат и те способы, какими он добывал деньги, и огромные размеры его состояния. Ибо первоначально Красе имел не более трехсот талантов,[87] а когда он стал во главе государства, то, посвятив Геркулесу десятую часть своего имущества, устроив угощение для народа, выдав каждому римлянину из своих средств на три месяца продовольствия, — при подсчете своих богатств перед Парфянским походом все же нашел, что стоимость их равна семи тысячам ста талантам. Если говорить правду, далеко не делающую ему чести, то большую часть этих богатств он извлек из пламени пожаров и бедствий войны, использовав общественные несчастья как средство получения огромнейших барышей». Когда Сулла после взятия Рима в 82 г. до н. э. объявил о продаже своей законной добычи — имущества убитых им граждан, — ибо желал в ответственность за свои преступления вовлечь как можно большее число влиятельных людей, Красе, ничуть не смущаясь и совершенно без всяких укоров совести, скупил по мизерной цене массу таких имуществ или даже выпросил их себе в качестве подарков.

Конечно, Красе черпал свои богатства и из других источников. В Риме обычным делом были пожары или разрушения домов под собственной тяжестью, ибо площадь жилых домов города на Тибре никак не соответствовала их высоте. Так, на 300 кв. м площади могло располагаться строение 18–20 м высотой, опасность проживания в котором усиливалась излишне массивными перекрытиями. Не следует сбрасывать со счетов и жадность строителей, норовивших сэкономить на строительных материалах за счет крепости стен. Поэтому жители таких «небоскребов» постоянно жили в страхе, что в один прекрасный день крыша обвалится им на головы.

Ювенал отнюдь не преувеличенно жалуется:

Тот, кто в Пренесте холодной живет, в лежащих средь горных
Лесом покрытых кряжей Вольсиниях, в Габиях сельских,
Там, где высокого Тибура склон, — никогда не боится,
Как бы не рухнул дом; а мы населяем столицу
Всю среди тонких подпор, которыми держит обвалы
Домоправитель; прикрыв зияние трещин давнишних,
Нам предлагают спокойно спать в нависших руинах.

Кроме того, дома эти были в значительной степени подвержены стихии огня. В Риме дня не проходило без пожаров, и страх сгореть заживо в собственном доме мучил некоторых так сильно, что они, как утверждает Ювенал, принуждены были даже бежать из Рима: «Жить-то надо бы там, где нет ни пожаров, ни страхов».

Повышенная пожароопасность римских «доходных» домов происходила, с одной стороны, от толстых балок, использовавшихся в качестве перекрытий, а с другой — от переносных жаровен, обогревавших комнаты, а также свечей, чадящих ламп и факелов, необходимых для ночного освещения. Не лучшим образом обстояло дело и с водопроводами, так что потушить разбушевавшееся пламя было довольно трудно, а ветер переносил его на соседние дома, что делало пожары еще более опустошительными.

Пожары и крушения домов Плутарх называет «постоянным бичом Рима» и описывает, каким образом плутократ Красе использовал их для увеличения своего и без того огромного состояния. Купив около 500 рабов различных строительных профессий — от каменщика до плотника, он приступил к делу по-настоящему. Стоило ему услышать, что где-то в городе разбушевался огонь, он тут же появлялся там, высказывал отчаявшимся собственникам свое душевное сочувствие по поводу гибели движимости и недвижимости и на едином дыхании выторговывал у них еще горевшее здание — по бросовой, разумеется, цене. После этого Красе приступал к обработке собственников соседних домов, также попавших в неприятную ситуацию и боявшихся, что пламя перекинется и на их строения, и потому желавших как можно быстрее отдалиться от грозившей им опасности. Естественно, что и за эти строения он платил немногим больше. На пожарищах же его строители воздвигали новые доходные дома, причем прибыль, которую они приносили, очень скоро покрывала расходы на приобретение земли и возведение здания. Таким образом большая часть города Рима оказалась в его руках.

Несмотря на чудовищные богатства, сам миллионер жил довольно скромно, ибо, хотя у него было так много строительных рабочих, лично себе он построил лишь собственный жилой дом. Красе говорил, что любители строиться «помимо всяких врагов сами себя разоряют».

Кроме того, ему принадлежали многочисленные серебряные рудники, а также прекрасные земли вместе с людьми, их обрабатывавшими. «Но все это можно было считать ничтожным по сравнению со стоимостью его рабов — столько их у него было, да притом таких, как чтецы, писцы, пробирщики серебра, домоправители, подавальщики. За обучением их он надзирал сам, внимательно наблюдая и давая указания, и вообще держался того мнения, что господину прежде всего надлежит заботиться о своих рабах как об одушевленных хозяйственных орудиях. Красе был, конечно, прав, полагая, что всем прочим в хозяйстве следует, как он говорил, распоряжаться через рабов, а рабами должно управлять самому. Ибо мы видим, что умение вести хозяйство в том, что касается неодушевленных предметов, сводится к увеличению доходов, когда же дело касается людей, это уже искусство управления. Но неумно было с его стороны не признавать и не называть богатым того, кто не в состоянии содержать на свои средства целое войско».

Он же сам был в состоянии сделать это даже во время войны, пожирающей огромные средства. Недаром Марк Лициний Красе считался в то время самым богатым римлянином в настоящем и в прошлом.

К людям незнакомым он относился исключительно гостеприимно, и дом его всегда был открыт для всех. Большой популярностью пользовались и его трапезы, на которые он часто приглашал простых граждан. Кроме того, он предоставлял своим друзьям беспроцентные ссуды. Но когда срок уплаты долга истекал, он столь настойчиво требовал его погашения, что иные проклинали его услужливость больше, чем проценты.

Больших успехов он достиг в ораторском искусстве и в воздействии на массы. «Будучи от природы одним из первых среди римлян ораторов, Красе старанием и трудом достиг того, что превзошел даровитейших мастеров красноречия». Он готовился даже к самому незначительному процессу и брался за защиту в случаях, когда от нее отказывались Помпей, Цезарь или Цицерон. Готовность прийти на помощь и обходительность, соединенные с дружелюбностью и простотой, снискали ему всеобщую любовь. Каждому он пожимал руку, даже если это был римлянин самого низкого звания, на приветствия отвечал сам и сам называл встречных по имени.

Он располагал также большими познаниями в области истории и, как говорили, занимался Аристотелевой философией.

Во время гражданской войны на молодого еще Красса обрушился тяжкий удар судьбы. После захвата Рима марианцами в 87 г. до н. э. под властью Цинны[88] начался террор популяров,[89] жертвами которого стали многие высокородные римляне. Отец Красса покончил жизнь самоубийством после того, как узнал об убийстве своего второго сына, имя которого осталось неизвестным. Марк Лициний Красе, чья жизнь также находилась в опасности, в спешке бежал в Испанию, сопровождаемый лишь тремя друзьями и десятью рабами. Отец его, бывший там когда-то наместником, приобрел в Испании множество друзей, и один из них спрятал юношу в обширной пещере на берегу моря и снабжал его там всем необходимым. Кроме того, он послал Крассу двух рабынь, считая, что в подобном случае «следует подумать и о приличествующих его годам удовольствиях».

Узнав, что в начале 84 г. Цинна был убит заговорщиками, Красе, проведший в пещере восемь месяцев, покинул свое убежище и вскоре присоединился к партии Суллы, т. е. оптиматам,[90] стремившимся к восстановлению сенатского правления. Он был поставлен во главе большой армии и показал себя одним из самых ярых приверженцев Суллы.

«После этих-то успехов, говорят, и зародились в нем впервые честолюбивые замыслы соперничать в славе с Помпеем. Помпей, хотя и годами был моложе Красса, и родился от отца, пользовавшегося в Риме дурной репутацией, навлекшего на себя глубокую ненависть сограждан, уже покрыл себя блеском побед в тогдашних войнах и выказал себя поистине великим, так что Сулла вставал при его появлении, обнажал голову и называл его императором — такой чести он нечасто удостаивал даже и старших по возрасту, и равных себе по положению людей. Это раззадоривало и раздражало Красса, которого не без основания ставили ниже Помпея. Ему недоставало опытности, а красоту его подвигов губили владевшие им от природы злые силы — корыстолюбие и скаредность». Так, однажды Сулле донесли, что Красе скрыл большую часть добычи, полученной при взятии умбрийского города Тудерции, нынешней Тоди. Но об этих подозрениях Красе заставил забыть после битвы у Коллинских ворот 1 ноября 82 г. до н. э. Во время этого решающего для судеб Рима сражения с самнитом Телезином, когда левое крыло армии Суллы, которым командовал он сам, было отброшено и смято, Красе, стоявший во главе правого крыла, одержал решительную победу над марианцами и сделал возможным установление диктатуры Суллы (подробнее эту битву мы описали в главе «Блеск и нищета»).

Однако после этого Красе вновь приобрел дурную славу, так как стал наживаться на конфискациях, связанных с последовавшим затем изгнанием противников режима, — огромные имущества он скупал по смехотворно низкой цене или даже выпрашивал их себе в качестве подарков. В Бруттии, нынешней Калабрии, он подверг преследованиям нескольких людей только для того, чтобы присвоить их состояния. Узнав об этом, Сулла отказался от его услуг и не привлекал более ни к каким общественным делам. Несмотря на то что Красе мастерски умел завоевывать доверие людей услужливостью и обходительностью, сам он был также падок на лесть. Кроме того, этот исключительно тщеславный и корыстолюбивый человек ненавидел и презирал всех, похожих в этом на него самого.

«Его мучило, что Помпей достиг замечательных успехов, предводительствуя войсками, что он получил триумф до того, как стал сенатором, и что сограждане прозвали его Магном, т. е. Великим. И когда однажды кто-то сказал, что пришел Помпей Великий, Красе со смехом спросил, какой же он величины. Отчаявшись сравняться с Помпеем на военном поприще, он погрузился в гражданские дела и ценою больших усилий, ведя судебные защиты, ссужая деньгами и поддерживая тех, кто домогался чего-нибудь у народа, приобрел влияние и славу, равную той, какую снискал себе Помпей многими великими походами».

Красса крайне огорчало то, что Помпей и Цезарь почитались стоящими выше него, но к его честолюбию не присоединялось ни вражды, ни ненависти.

Тогда Рим был разделен на три мощные партии: «разумная, положительная часть граждан почитала Помпея; люди пылкие и неуравновешенные воспламенялись надеждами, внушаемыми Цезарем; Красе же, занимая промежуточную позицию, с выгодой пользовался поддержкой и тех и других. Постоянно меняя свои взгляды на дела управления, он не был ни надежным другом, ни непримиримым врагом, а легко отказывался ради личной выгоды как от расположения, так и от вражды, так что в короткое время много раз был то сторонником, то противником одних и тех же людей либо одних и тех же законов. Сила его заключалась в умении угождать, но прежде всего — во внушаемом им страхе».

Именно это последнее качество иллюстрирует высказывание убитого в 76 г. до н. э. народного трибуна Сициния. Он был одной из самых беспокойных голов своего времени и умел мастерски высмеивать и пародировать выступления видных римлян перед народом, отпуская едкие шутки и передразнивая типичные для них жесты. Однажды, когда его спросили, почему он постоянно нападает на должностных лиц и вожаков народа, но не трогает Красса, Сициний ответил: «У него сено на рогах!»

А дело тут в том, что римляне имели обыкновение навязывать бодливому быку на рога сено для предостережения.

Именно этого человека, умевшего настойчиво добиваться своего с помощью кнута и пряника, человека, ставшего самым богатым гражданином Рима, сенат осенью 72 г. до н. э. назначил новым главнокомандующим армией, которая должна была подавить восстание рабов под предводительством Спартака.

Ужасная участь десятого по счету

С присущей ему энергией Красе тут же взялся за дело, и уже через несколько недель под началом его находилось шесть боеспособных легионов. Кроме того, сенат передал ему остатки разгромленной армии, которой до тех пор предводительствовали оба консула, так что общая численность нового войска составила около восьми легионов. Это было крупнейшее воинское образование со времен Суллы, и даже Лукулл был послан против Митридата, самого опасного противника Рима в Малой Азии, с меньшим количеством войск. Как сообщает Плутарх, в походе Красса сопровождали многие высокородные римляне, присоединившиеся к нему кто по дружбе, а кто веря в его воинскую славу. За ним последовали как молодые патриции, стремившиеся завоевать его расположение, так и старые рубаки, знавшие его еще со времен Суллы.

Впечатляющей могла показаться численность армии, но не смелость, боеготовность и боеспособность солдат, ее составлявших. Боевая выучка, отличавшая когда-то римские легионы, порядком ослабла с тех пор, как начались азиатские походы. Именно тогда резко возросли и дали о себе знать недисциплинированность и изнеженность римских солдат. Офицеры стали смотреть сквозь пальцы на то, как их солдаты мародерствовали, пьянствовали и больше интересовались гулящими девками, чем римской славой.

Особенно же выучка и мораль римских войск пострадали во время гражданской войны, когда многие полководцы использовали их для достижения личных, а не государственных целей, а потому всячески заигрывали перед ними, оказывали непривычное снисхождение, отдавали на разграбление захваченные города и в случае победы обещали раздачу земель.

Первым на этот пагубный путь вступил Сулла, простив солдатам во время войны с союзниками такое страшное преступление, как убийство легата. Вместо того чтобы изобличить убийц, он открыто заявил, что надеется, что они будут сражаться еще храбрее ради того, чтобы загладить совершенное преступление.

По стопам Суллы пошли и прочие императоры, и вскоре безобразия дошли до того, что лагеря римской армии смогли тягаться по степени распущенности даже с самыми развращенными городами. Солдаты не желали подчиняться приказам командиров и делали что вздумается.

Все это продолжалось и после смерти Суллы. На войну римские нобили отправлялись словно в приятное путешествие, а чтобы не ощущался недостаток в комфорте, они везли с собой обширную свиту, палатки и одежду меняли в зависимости от времени года. Часто солдаты показывали спину врагу, пререкались с командирами или же вообще отказывались повиноваться им. Случаи такого рода имели место во всех походах Помпея и Лукулла; не лучше обстояло дело и в Италии, особенно в армии консула Геллия.

Так как во всех предыдущих неудачных столкновениях с рабами римская армия показала себя недисциплинированной и ненадежной, то первой заботой нового полководца Красса стала беспощадная борьба за восстановление ее былой боеспособности. Случай к тому, чтобы навести порядок железной рукой, представился раньше, чем ожидалось, и Красе наказал своих солдат безжалостнее, чем они могли себе представить.

Миллионер-полководец разработал двойную стратегию, целью которой было остановить продвижение армии рабов на север из контролируемой Спартаком Лукании как можно далее к югу от Рима, ибо по стране опять стали распространяться слухи о новом походе повстанцев на столицу. Сам Красе закрепился в Пиценской области, с тем чтобы не допустить противника в Кампанию, а своего легата Муммия с двумя легионами он выслал вперед, приказав ему приблизиться к войску мятежников и следовать за ним по пятам, не раздражая, однако, Спартака и не ввязываясь с ним в бой. Но Муммий горел желанием одержать наконец блистательную победу над рабами, которая покончила бы с позорными поражениями римлян. И только лишь Муммию показалось, что такая возможность имеется, как он от излишнего рвения нарушил приказ и бросился в атаку.

Однако Спартак был настороже. Вместо того чтобы прийти в замешательство при виде возникших вдруг в тылу легионов, он построил свое войско в боевые порядки, перешел в контрнаступление и нанес римлянам очередное сокрушительное поражение. Как и во всех предыдущих боях, дикий напор рабов нагнал страху на римские войска, и, пока одни рядами падали под ударами мечей противника, другие, не помышлявшие ни о чем, кроме собственной жизни, в ужасе бросали даже личное оружие и обращались в паническое бегство.

Красе, узнав о позорном поражении, разгневался и встретил своего помощника Муммия тяжкими упреками. Беглых солдат он, правда, вновь вооружил, потребовав от них, однако, гарантий того, что в будущем они станут лучше смотреть за собственным оружием.

Но одного этого Крассу показалось мало. Если он хотел получить власть в Риме, то он должен был быстрым и победоносным завершением войны с рабами доказать, что не только его конкурент Помпей, но и он сам является блестящим полководцем. Однако Спартака Красе мог разгромить только с легионами, не обращавшимися в бегство при первом же соприкосновении с противником. Дисциплинированность вместо разболтанности, мужество вместо трусости, любовь к Отечеству вместо эгоизма — Красе собирался вколотить в своих солдат эти древние римские доблести, с тем чтобы в будущем собственного начальника они боялись бы больше врага.

Желая восстановить былую дисциплинированность войск, он обратился к одному из законов военного времени. Наказанием части солдат Красе желал напугать всю армию.

На заре существования римского государства солдата, оставившего свой пост, оказавшего противодействие командиру, совершившего противоестественные развратные действия либо иное тяжкое преступление, по приговору военного трибунала выводили на средину круга, который образовывали его же товарищи. После того как трибун наносил ему палкой или прутом первый удар, остальные набрасывались на него и били до тех пор, пока он не падал наземь — чаще всего замертво. Лишь немногие выживали после этого варварского наказания, однако всю оставшуюся жизнь должны были носить на себе безобразные знаки пережитого. Никто, даже ближайшие кровные родственники, не имел права принять или поддержать изгоя, и он превращался в своего рода живой труп.

Иной раз этому чудовищному наказанию подвергались целые воинские подразделения, совершившие такие массовые проступки, как неповиновение командиру или бегство перед лицом врага. Если же устраивать кровавую баню по отношению к целой части или подразделению казалось нецелесообразным или же слишком негуманным, то солдаты должны были отвечать по жребию без всякого различия. В зависимости от тяжести вины и численности виновных наказанию подвергался каждый пятый или каждый двадцатый, но чаще всего каждый десятый человек. Поэтому казнь эта называлась децимацией (decimus — десятый). Тот же, на чью долю не выпадал смертный жребий, получал строгое взыскание и, выражаясь современным языком, с позором изгонялся в штрафной батальон, т. е. в команду смертников.

Этот древний, давно уже не применявшийся закон военного времени показался Крассу единственным верным средством устрашения. О масштабе его децимаций историки спорят, ибо античные данные о них значительно расходятся. Так, например, Аппиан приводит даже два возможных варианта: «Прибыв на место, Красе присоединил к своей армии и два консульских легиона. Среди солдат этих последних, как терпевших неоднократно поражение, он велел немедленно кинуть жребий и казнил десятую часть. Другие полагают, что дело было не так, но что, после того как и Красе вступил в бой (со Спартаком) и потерпел поражение, он тогда по жребию казнил каждого десятого из своего войска, нисколько не испугавшись числа казненных, которых оказалось около 4000. Но как бы там ни было, Красе оказался для своих солдат страшнее побеждавших их врагов».

За исключением последней констатации относительно воздействия этой драконовской меры, сильно преувеличенным следует считать как число казненных, так и утверждение, что в проигранном сражении принимала участие вся армия.

Куда более убедительно выглядит сообщение Плутарха, утверждающего, что Красе подверг чудовищному наказанию лишь одну когорту, солдаты которой бросили оружие первыми и таким образом склонили к бегству всех остальных. Вот что он пишет:

«Отобрав затем пятьсот человек — зачинщиков бегства и разделив их на пятьдесят десятков, он приказал предать смерти из каждого десятка по одному человеку — на кого укажет жребий. Так Красе возобновил бывшее в ходу у древних и с давних пор уже не применявшееся наказание воинов: этот вид казни сопряжен с позором и сопровождается жуткими и мрачными обрядами, совершающимися у всех на глазах».

Беспримерная жестокость, к которой прибегнул Красе, произвела впечатление не только на солдат. По всей стране разнеслось известие об этой крайней мере, и, в то время как одни возмущались по поводу кровавой бани, устроенной римским полководцем, другие хвалили его за проявленную строгость, необходимую для восстановления дисциплины в распустившемся войске.

Но наибольшее воздействие эта энергичная мера должна была произвести на Спартака, ибо от противника, столь хладнокровно и жестоко наказывающего собственных солдат, нечего было ожидать милости по отношению к противнику.

Спартак был предупрежден.

Договор с морскими разбойниками

«Восстановив порядок в войсках, Красе повел их на врагов» — так сообщает Плутарх о действиях римского полководца после проведенных им децимаций. Теперь римляне превосходили повстанцев не только численностью — их чувство долга и готовность сразиться с врагом были также пробуждены. Желая как можно скорее использовать изменение настроений в армии, Красе искал решающей встречи.

Однако Спартак почувствовал надвигающуюся опасность и, вместо того чтобы скрестить с противником мечи, стал отходить на юг, через Луканию к морю.

Во время движения войск между арьергардом отступающих рабов и авангардом римлян постоянно происходили не только стычки, но и значительные бои, сопровождавшиеся крупными потерями сторон. Как сообщает Аппиан, Красе однажды наткнулся на отдельный лагерь в 10 000 рабов и победил их, причем уничтожено было две трети повстанцев. Это число подтверждается и данными Орозия, говорящего о 6000 убитых и 900 пленных.

Затем Аппиан сообщает, что после этого Красе бросился на Спартака и вскоре одержал над ним самим блестящую победу. Однако сообщение это может быть поставлено под сомнение, ибо больше нигде об их встрече не упоминается. Возможно, что фракиец принимал участие в одном из обычных арьергардных боев и действительно потерпел поражение, которое Аппиан раздувает до размеров «блестящей победы» римлян.

Вся предыдущая тактика Спартака говорит за то, что он не стремился вступать в серьезный бой с Крассом. Поражение десятитысячного отряда его армии должно было подвигнуть его на то, чтобы не возвращаться в свою штаб-квартиру в Фурии, на берегу Тарентинской бухты, а идти дальше на юг, в Бруттий, нынешнюю Калабрию, где Апеннины тянутся до самого конца Италийского полуострова.

Теперь перед ним с трех сторон расстилалось море, а единственный сухопутный путь вел на север, и он был прегражден численно превосходящими повстанцев римскими легионами. В этом отчаянном положении рабы, должно быть, горько пожалели о том, что весной 72 г. после победы при Мутине на реке По они не последовали совету своего вождя и не ушли через Альпы на родину.

Но фракиец не пал духом. От Сицилии Италию отделяет лишь узкий пролив, и, увидев на море корабли пиратов, он пришел к мысли о возможности переправиться на остров, с тем чтобы, по словам Плутарха, «снова разжечь восстание сицилийских рабов, едва затухшее незадолго перед тем: достаточно было бы искры, чтобы оно вспыхнуло с новой силой». По мнению Плутарха, он желал переправить на Сицилию двухтысячный отряд, чтобы в третий раз взбунтовать местных рабов, ждавших, как казалось, лишь повода к восстанию. Однако большинство историков склоняется к тому, что он собирался спасти всю свою армию.

Со времени завоевания Сицилии в первой Пунической войне (264–241 гг. до н. э.) бесстыдные откупщики, по большей части римские всадники, и столь же бессовестные рабовладельцы нещадно эксплуатировали богатства острова. Огромные армии привезенных из-за моря рабов, содержавшихся хозяевами, словно скот, от зари до зари работали на полях, принося помещикам невиданные доходы. Жестокие хозяева клеймили им руки и лбы и даже в поле не разрешали снимать кандалы, а безжалостные надсмотрщики выжимали из них все возможное.

Неудивительно поэтому, что варварская эксплуатация уже привела к двум большим восстаниям и брожение среди сицилийских рабов продолжалось.

Да и сами жители Сицилии, легковозбудимые и ненадежные, отнюдь не были довольны римским владычеством. Такие города, как Сиракузы и Агригент, не забыли еще о своем былом величии, в сравнении с которым нынешнее положение выглядело просто унизительным. Как раз во время восстания Спартака всеобщее недовольство навлек на себя бесчеловечный наместник Сицилии Гай Веррес, от жестокостей и несправедливостей которого страдал весь остров. Он был так же кровожаден, как и труслив, так же ненавидим, как и презираем, короче говоря, он был настоящим чудовищем, позором Рима и бичом Сицилии. В своей первой обвинительной речи против Верреса Цицерон нисколько не преувеличивал, когда говорил:

«При этом преторе у сицилийцев не было ни собственных законов, ни решений нашего сената, ни общественного права. Теперь всякий житель Сицилии обладает лишь тем, на что не обратился взор этого жадного и самого порочного из всех людей, или же тем, что он отбросил, насытившись… На Сицилии Веррес противоправно присвоил 40 миллионов сестерциев…»

О положении дел на острове Спартак наверняка был так же хорошо информирован, как и местные рабы об успехах их товарищей по несчастью в Италии. Возможно, что они прислали фракийцу известие с призывом прибыть к ним и продолжить войну против Рима на острове, однако данные об этом отсутствуют. Точно известно лишь, что Спартак попытался воспользоваться уникальной возможностью.

Так как у вождя рабов не было ни лодок, ни кораблей, которые можно было бы использовать для переправы, он связался с киликийскими пиратами, которыми кишела тогда западная часть Средиземного моря; плавали они и в проливе между Италией и Сицилией. Тогда они были повелителями морей, владычество которых уничтожил лишь Помпей в 67 г. до н. э., т. е. через несколько лет после описываемых событий. При этом они нападали не только на торговые корабли, но и на приморские города, а жителей их продавали в рабство на эгейском острове Делос, дела на рынке которого обделывались так быстро, что была даже распространена следующая поговорка: «Купец, причаливай, купец, разгружай, все продано!»

Киликийские пираты довольно часто ставили в тяжелое положение и сам Рим, парализуя морскую торговлю, а когда им удавалось захватить много сицилийских или египетских кораблей с зерном, то они ставили под угрозу продовольственное снабжение всей Италии и создавали даже угрозу голода. Насколько сильно они ненавидели Рим, показывает открытая поддержка ими Антиоха и Митридата во время войн, которые эти цари вели против Рима. Если в их руки попадались римские патриции, то иной раз пираты не требовали богатого выкупа, но лишь издевались над ними или даже убивали их. Так, одной из их жертв стал претор Беллиен. Когда он был захвачен, пираты пали ниц перед ним, и казалось, что таким образом они желают почтить высокого римского чиновника; однако они придвигались все ближе и ближе, прижимая его к борту корабля, пока наконец не выбросили прямо в преторском облачении в море.

На этих-то пиратов и понадеялся Спартак. Ему удалось связаться с экипажами нескольких кораблей и предложить им свой план. Зная, что их интересуют лишь деньги и добыча, он передал им огромную сумму и ценные подарки и заключил самый настоящий договор, по которому киликийцы поклялись через несколько дней вернуться с большим флотом, который и переправит восставших рабов на Сицилию.

Так они отплыли, и больше их никто не видел. Напрасно Спартак целые дни проводил на берегу моря; на горизонте не показался ни единый парус. Корсары прибрали деньги к рукам, но обещание свое не выполнили. Почему морские разбойники обманули рабов и бесчестно оставили их в беде, неизвестно. Может быть, их отпугнула береговая охрана, устроенная претором Верресом на Сицилии, а может быть, они были подкуплены римлянами.

Ров от моря до моря

После этого вероломства разочарованный Спартак отошел от побережья и закрепился со своей армией в Регии, на крайнем юге Италии.

Красе приблизился к нему, но нападать не решался. При виде гор, покрытых лесами и перерезанных долинами, у него возник другой план. Зачем начинать кровавую битву против десятков тысяч людей, которые в безвыходном своем положении наверняка будут отчаянно драться? Разве рабы не сидят в Бруттии, как в мышеловке? Перед ними — море, справа — море, слева — море, а за спиной — мощные римские легионы. Морской путь на Сицилию им заказан, точно так же не могут они по суше выйти в Луканию и оттуда дальше на север. От Красса требовалось лишь захлопнуть западню и спокойно дожидаться, когда голод поставит восставших на колени.

Как уже упоминалось выше, рабы соорудили двой лагерь на крайнем юге италийского «сапога», т. е. в южной части тогда Бруттийского, а ныне Калабрийского полуострова. И Красе решил «прекратить сообщение через перешеек, имея в виду двоякую цель: уберечь солдат от вредного безделья и в то же время лишить врагов подвоза продовольствия. Велика и трудна была эта работа, но Красе выполнил ее до конца и сверх ожидания быстро. Поперек перешейка, от одного моря до другого, вырыл он ров длиной 300 стадиев, шириною и глубиною пятнадцать футов» (т. е. 53 км длиной и 4,5 м глубиной), «а вдоль всего рва возвел стену, поражавшую своей высотой и прочностью», под которой следует понимать все-таки земляной вал.

Исследователи спорят относительно места, в котором Красе решил отрезать Калабрийский полуостров от континента. Если придерживаться приведенных выше данных Плутарха, то ров должен был пересекать полуостров на границе Бруттия, к северу от леса Сила и неподалеку от города Фурии. Именно этого мнения придерживается Моммзен. Ниссен же считает, что линия эта проходит много южнее, в районе перешейка Тириоло, неподалеку от города Сколаций. Данное предположение представляется нам в большей степени соответствующим действительности, ибо тогда длина укрепления сокращается наполовину.

Как это ни странно, но Спартак не мешал римлянам проводить земляные работы. Возведение столь внушительного сооружения казалось ему малосущественным делом, и он с презрением смотрел на копошащихся в земле врагов.

Однако неверие в деятельный порыв Красса и его солдат было поколеблено очень скоро, а именно когда Спартак и его приверженцы увидели, насколько быстро продвигается строительство укрепления. Затем стали проявляться и первые негативные последствия. Рабы, как всегда, беспечно уничтожали свои продовольственные запасы, и очень скоро каждый из них почувствовал недостаток в продуктах. Они не располагали военной техникой, необходимой для взятия немногих прибрежных городов, да и огромная римская армия, стоявшая поблизости, исключала возможность подобного предприятия.

Вскоре по южную сторону рва было съедено все, что можно было найти в этой не особенно плодородной местности. Если рабы и гладиаторы не хотели умирать медленной голодной смертью на глазах у римлян, то они должны были собраться с силами и прорвать заграждение, чего бы это ни стоило, ибо лишь на севере, по ту сторону рва, они могли добыть продовольствие. Приближалась зима, и времени оставалось все меньше. Спартак должен был действовать, не дожидаясь, пока осаждающие закончат свою работу; кроме того, за спиной рабов мог появиться римский флот. И, приняв крайнее решение, он бросился вперед.

Боевые действия, на несколько месяцев почти прекратившиеся, вспыхнули с новой силой. «Когда Спартак был принужден попытаться пробиться в Самний, Красе на заре уничтожил около 6000 человек неприятельского войска, а вечером еще приблизительно столько же, в то время как из римского войска было только трое убитых и семь раненых. Такова была перемена, происшедшая в армии Красса благодаря введенной им дисциплине».

Цифры потерь, приводимые Аппианом, попросту смешны и совершенно неправдоподобны. Но действительности вполне может соответствовать то, что солдаты, помня о децимациях, на этот раз бились значительно лучше, чем прежде. И если даже отбитые попытки прорыва, о которых, кстати, Плутарх не упоминает вовсе, стоили рабам больших потерь, чем предыдущие столкновения, то странное соотношение между 12 000 убитыми повстанцами и 3 павшими римлянами больше всего напоминает современный пропагандистский миф одной из воюющих сторон.

Должно ли было это поражение стать началом конца? Разве морской путь, ведший через пролив на Сицилию, не был все же выходом и спасением, хотя бы и без помощи пиратов?

Спартак, никогда не испытывавший недостатка в стратегических идеях, и тут горевал недолго. При ясной погоде спасительный остров можно было увидеть даже невооруженным глазом, и при благоприятных обстоятельствах добраться до него было все же возможно. Однако немногих лодок, собранных его людьми, было для этого явно недостаточно. Тогда он приказал связать прутьями плоты из бревен, бочек и досок и попытаться выйти на них в море. Однако вся решительность рабов исчезла при виде бурного и неприветливого моря, швырявшего и разбивавшего их плоты, словно щепки. Так что от этой попытки переправиться на Сицилию восставшие отказались.

Прорыв

Теперь Спартак попытался вступить в переговоры с Крассом, но был с презрением отвергнут. Рабам не оставалось ничего иного, как попытаться еще раз прорвать укрепления римлян.

Но вождь повстанцев решил обезопасить себя от неудач и выждать благоприятный момент. Он наносил противнику неожиданные удары малыми силами то тут, то там, стараясь причинить римлянам как можно больший урон. «Часто он неожиданно нападал на них, набрасывал пучки хвороста в ров, зажигал их и делал осаду чрезвычайно трудной» — так пишет об этом Аппиан. Затем Спартак якобы приказал распять на нейтральной полосе пленного римлянина, желая показать своим приверженцам, какая участь ожидает их в том случае, если они будут разгромлены и попадут живыми в руки врагов. Сколь бы жестокой ни казалась нам эта драконовская мера, тем не менее она вполне понятна и естественна в час наивысшей опасности; и она возымела на рабов именно то психологическое воздействие, на которое рассчитывал Спартак, — решимость и смелость его людей резко возросли, и подтвердилось это очень скоро.

Постоянными стычками, которыми фракиец беспокоил осаждавших, он отвлек внимание противника от того места, которое предназначалось для прорыва. И когда однажды бурной зимней ночью снежная пелена застилала глаза римским часовым, он быстрым маршем подвел свое войско к укрепленной линии, «засыпал небольшую часть рва землей, хворостом и ветками и перевел через него третью часть своего войска». Так описывает Плутарх удачный прорыв римских укреплений. По Фронтину,[91] рабы наполнили ров трупами тягловых животных и пленных, убитых специально для этого; Аппиан же сообщает, что Спартаку удалось вывести из западни не треть войска, а всю армию. У него же речь идет о коннице, прибытия которой якобы ожидал Спартак перед прорывом. Но поверить в это совершенно невозможно, ибо откуда было ей взяться? Все эти противоречия и неточности еще раз показывают, насколько ненадежны античные источники в передаче сведений о восстании гладиаторов.

С учетом потерь в последующих сражениях, более вероятным кажется предположение о том, что Спартак вызволил больше чем одну треть своей армии, может быть большую часть. Еще до того как настало утро и Красе со своим спешно выстроенным войском смог перекрыть место прорыва, Спартак был уже по эту сторону с таким трудом выкопанного рва. Сколько рабов погибло в ходе этой операции — неизвестно.

Огромные земляные работы, проведенные легионами Красса, оказались теперь бесполезными, и весть о том, что Спартак вырвался из окружения, вызвала в Риме, а также в областях Центральной и Южной Италии чуть ли не панику. Ведь все надеялись на то, что западня захлопнулась и голодная смерть рабов есть лишь вопрос времени, теперь же ужасная действительность вновь грозно напомнила о себе, ибо весной 71 г. Спартак совершенно неожиданно опять оказался в Лукании.

Теперь уже и сам римский полководец опасался того, что армия рабов вновь двинется на столицу, и начал уже сомневаться в разрешимости возложенной на него задачи. Его неуверенность в себе удивляет тем более, что численное преимущество, воплощенное в восьми легионах, было на его стороне, в то время как рабов ослабил кровавый штурм укрепленной линии. После Красе часто сожалел о том, что слишком поторопился послать гонца в Рим с требованием к сенату отозвать из Македонии Марка Лукулла, а из Испании — Гнея Помпея для того, чтобы использовать их армии в Италии, где он один не может теперь гарантировать благополучный исход.

Новый раскол

Однако этот призыв о помощи оказался излишним, ибо новый раскол ослабил армию Спартака и одновременно усилил Красса. И снова глупая зависть кельтов и германцев по отношению к фракийцу привела к мятежу и разделению восставших. Как и в случае с Криксом, достаточно сильная галло-германская группа желала следовать лишь за своими собственными вождями. Возможно, что напряженность нарастала именно в последние месяцы, когда повстанцы были заперты в Бруттии. Однако перед лицом общей опасности противоречия казались незначительными, что вынуждало раскольников отдавать должное благоразумию, таланту и хитрости фракийца.

Тем более удивительным кажется то, что разрыв проявился в тот самый момент, когда Спартак столь блестяще вывел повстанцев из страшной западни. И вместо того чтобы следовать за своим спасителем и беспрекословно подчиняться ему, ибо в единстве — сила, спасенные именно теперь, когда вновь была обретена свобода, самоубийственно вели дело к разрыву, так как не желали, чтобы во главе их стоял фракиец.

Относительно конкретного повода для раздора нам ничего не известно. Возможно, спор разгорелся по поводу предстоящих шагов. Спартак, кажется, собирался отправиться в Брундизий, нынешний город-порт Бриндизи на берегу Адриатики, с тем чтобы попытаться добыть там корабли и с их помощью покинуть Италию. Кельто-германская же группа, помешанная на добыче, думала не о будущем, а лишь о настоящем и намеревалась продолжать грабить Италию и даже опустошить Рим.

Очень скоро раскол в рядах восставших обернулся удачей для римлян и бедой для рабов.

Под предводительством Ганника и Каста, избранных вождями, галлы и германцы вышли из союза, умом и душой которого был фракиец, и устроили собственный лагерь на берегу Луканского озера, вода которого, по словам Плутарха, была «то пресной, то соленой и негодной для питья», так что речь шла, по-видимому, о лагуне неподалеку от города Пестума, расположенного на берегу Тирренского моря.

С радостью наблюдал Красе за разделением армии рабов и, как только это произошло, тут же бросился вдогонку за германцами. Приблизившись к ним, он обнаружил, что у них царит беспорядок, и, не теряя ни минуты, напал и оттеснил их от озера. Поражение рабов казалось неизбежным, как вдруг удача отвернулась от Красса. Не успели римляне приступить к преследованию и окончательному уничтожению противника, как Спартак пришел на помощь побежденным. Обнаружив это, римский полководец, не готовый к решающей битве, приказал трубить отход, и бегство галло-германских отрядов прекратилось.

Таким образом, Спартак своим решительным вмешательством еще раз спас раскольников от разгрома. Однако от окончательного уничтожения уберечь их все же не удалось, ибо, вместо того чтобы подчиниться наконец вождю, они и теперь упорствовали в своем самоубийственном эгоизме и групповщине. Беда не раскрыла им глаза и не изгнала гордыни из их сердец. Их все так же ослеплял племенной гонор.

И тем не менее Спартак попытался и теперь не оставлять их в беде. Когда кельто-германские отряды отошли от озера и закрепились на горе неподалеку, он устроил рядом и свой лагерь, для того чтобы принудить Красса в случае нападения разделить легионы. Это была достаточно продуманная предупредительная мера, но и она не смогла предотвратить конца германцев, ибо и Красе ответил достаточно хитрым ходом.

Продолжавшееся самоослепление галлов и германцев укрепило уверенность римского полководца в своих силах. То, чего ему не удалось достичь первым своим ударом по отделившейся группе рабов, а именно ее уничтожения, он желал как можно быстрее наверстать хитростью. А спешил он потому, что к тому моменту Гней Помпей подавил наконец восстание Сертория в Испании и готовился к возвращению в Италию. Так что Красе желал разделаться с восставшими без помощи молодого блистательного победителя, ибо он опасался того, что слава окончательного разгрома Спартака достанется Помпею.

Желая ввести фракийца в заблуждение относительно своих истинных планов, Красе приказал разбить напротив обеих армий рабов два лагеря — меньший напротив расположения отделившихся от Спартака галлов и германцев и больший — в виду самого Спартака. В первые дни он вел себя спокойно, будто лишь наблюдая обе группы. Однако ночью перед переходом в наступление сам он с большей частью своих войск перешел в меньший лагерь, оставив, однако, на старом месте свой шатер. Хитрость эта должна была пробудить у Спартака впечатление, что Красе и большая часть легионов находятся перед ним.

Кроме того, римский полководец разделил свою конницу. С помощью одной ее части легат Л. Квинкций предпринял небольшое нападение на основной лагерь восставших, которое отвлекло внимание Спартака и связало его силы, а другую ее часть Красе использовал для того, чтобы выманить галлов из их укреплений.

Стремясь обеспечить на этот раз полное уничтожение группы Каста и Ганника, он приказал двум легатам ночью с 6000 солдат обойти гору, на которой засел враг, и укрыться там, а с началом общего наступления напасть на него с тыла. Под покровом темноты двенадцать когорт отправились выполнять этот приказ. Ради маскировки солдаты и офицеры, в них входившие, прикрыли свои шлемы накидками. Они почти уже заняли указанные позиции, как случилось неожиданное. Две галльские женщины, приносившие жертвы перед лагерем, заметили в утренних сумерках римские когорты и подняли тревогу. Со всей решительностью бросились рабы на неожиданно появившегося врага и значительно потеснили его. Однако, заслышав издалека шум битвы, Красе быстро приблизился и бросил свои отлично вооруженные легионы «в самое кровопролитное», по мнению Плутарха, «за всю войну сражение. Положив на месте 12 300 неприятелей, он нашел среди них только двоих, раненных в спину, все остальные пали, оставаясь в строю и сражаясь против римлян».

Замечание Плутарха о том, что все рабы, кроме двоих, были убиты ударами в грудь, не следует понимать буквально. Этим он хочет сказать лишь, что мужество мятежников никак не согласуется с традиционными римскими представлениями о трусости и несолдатском поведении рабов.

Когда Орозий утверждает, что поле битвы покрывали 30 000 трупов, а Ливии и Фронтин говорят даже о 35 000 павших, то эти сообщения следует считать сильно преувеличенными, как и упоминавшиеся ранее античные оценки численности войск Спартака. Дальше же говорится, что в плен было захвачено лишь 900 повстанцев.

Действительно, значительным представляется сообщение о том, что после этой битвы Красе захватил 5 римских орлов — знамен легионов, 26 полевых штандартов и 5 фасций, т. е. связок прутьев с воткнутыми в них топориками. Если один только галло-германский отряд возил с собой пять орлов, то в скольких же битвах, нигде не упоминаемых римскими историками, одерживала победы армия Спартака!

Шесть тысяч крестов вдоль Аппиевой дороги

Обманный маневр части римской конницы, произведенный перед лагерем Спартака, действительно ввел его в заблуждение. И прежде чем он осознал, что стал жертвой военной хитрости, Красе уничтожил отколовшуюся часть рабов во главе с Кастом и Ганником. Теперь опасность нависла над самим Спартаком, ибо он должен был рассчитывать на то, что римский полководец обрушится на него всей мощью своей армии. Поэтому в начале 71 г. до н. э. он отошел со своими отрядами в горы неподалеку от Петелии, нынешнего Стронголи, на восточном побережье Калабрии.

Однако Красе не желал, чтобы враг ушел беспрепятственно. Поэтому он приказал легату Квинкцию и квестору Тремеллию Скрофе следовать по пятам рабской армии и постоянными нападениями препятствовать ее организованному отступлению. Первоначально Спартак не ввязывался в серьезные стычки с римским авангардом. Но когда они действительно превратились в помеху, он на марше развернул свои войска и так ударил по римлянам, которые должны были преследовать его, что последние обратились в беспорядочное бегство, неся бесчисленные потери. Лишь с большим трудом римлянам удалось вынести из боя раненого квестора и избегнуть полного разгрома.

Этим ударом Спартак вновь продемонстрировал, сколь великолепным стратегом он являлся. Если бы подобную блестящую победу в ходе отступления удалось одержать римскому полководцу, то античные историки стремились бы в похвалах ему превзойти друг друга. Раб же, да еще и беглый гладиатор, их признания не заслуживал.

Но пользу из этого успеха извлекли в конце концов не победители, а побежденные, ибо «этот успех и погубил Спартака, вскружив головы беглым рабам», как пишет Плутарх. Превозносясь выше всякой меры, они вновь и вновь похвалялись тем, что будто никто и ничто не может им противостоять. Продолжать отступление для того, чтобы выждать благоприятной возможности, в необходимости чего убеждал Спартак, они теперь считали позором для себя. «Они теперь и слышать не хотели об отступлении и не только отказывались повиноваться своим начальникам, но, окружив их на пути, с оружием в руках принудили вести войско через Луканию на римлян. Шли они туда же, куда спешил и Красе».

Теперь римский полководец более всего жаждал решающей битвы, ибо в Рим пришли сообщения о том, что Помпей, стяжавший лавры победителя в Испании, находится в пути и скоро прибудет в Италию. Его приверженцы в Риме не упускали возможности превозносить его в качестве единственного полководца, способного успешно завершить «гладиаторскую войну», длящуюся уже третий год. «Ведь стоит только Помпею появиться, как он сразу же остановит врага и уничтожит его одним решительным ударом», — говорили они. Ожидания римлян, видевших в Помпее избавление от всех бед, глубоко ранили Красса, и теперь он жестоко сожалел о том, что после прорыва армией Спартака вала в Бруттии сам потребовал от сената призвать на помощь своего самого опасного соперника. Не желая давать Помпею возможности стяжать славу победы над Спартаком, Красе торопился сам разгромить рабов в решающем сражении.

Оно состоялось, очевидно, весной 71 г. до н. э. в Лукании, у впадения Силара в Тирренское море, неподалеку от города Пестум.

Как сообщает Плутарх, Красе разбил свой лагерь рядом с противником и «начал рыть ров. В то время как его люди были заняты этим делом, рабы тревожили их своими налетами. С той и другой стороны стали подходить все большие подкрепления, и Спартак был наконец поставлен в необходимость выстроить все свое войско. Перед началом боя ему подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем».

Всем своим соратникам, последние два года делившим с ним беды и радости, он хотел этим показать, что и теперь, когда речь идет о победе или поражении, жизни и смерти, о том, чтобы быть или не быть, он до последнего вздоха остается верен им.

С этими словами он подал знак к наступлению и сам ринулся в бой пешим. Героически пробивался он сквозь ряды римлян, падавших под ударами его меча, и старался не упускать из виду римского полководца, так как желал сразиться с ним один на один. Но до Красса он в гуще боя не добрался и убил лишь двух центурионов, преградивших ему путь.

Хотя повстанцы бились как львы, очень скоро стало ясно, что они не в состоянии противостоять превосходящим числом и вооружением легионам. Тысячи павших покрыли уже поле битвы, но тех, кто погибал возле них под ударами мечей и копий, было еще больше.

Спартак также был тяжело ранен копьем в бедро, но не отступил. Опустившись на колено и прикрываясь щитом, он ожесточенно защищался против наседавших на него врагов до тех пор, пока окончательно не рухнул под их ударами. Напрасно искали потом на залитом кровью поле его труп — найти его под горами мертвых тел оказалось невозможным.

И на этот раз повстанцы бились с присущим им презрением к смерти, однако, после того как ряды их пришли в беспорядок, началась самая настоящая резня. Сколько людей погибло во время битвы, неизвестно. Число их так велико, что не может быть оценено точно. Преуменьшенным следует считать утверждение Аппиана, что римляне потеряли лишь 1000 человек, и преувеличенным — сообщение Ливия, будто бы потери рабов составили 60 000 человек.

Показательным является замечание Ливия, сообщающего, что победившие легионеры обнаружили в лагере рабов 3000 римских граждан и освободили их. Этот факт опровергает утверждения, например, будто Спартак регулярно уничтожал пленных.

Что же касается бесчеловечности, то ее проявил именно Красе. Те, кто спасся на поле битвы, укрылись в горах Южной Италии, но и туда добрался римский полководец. Долгое время они защищались, разбившись на четыре группы, т. е. практически до тех пор, пока не пал последний из них. Однако еще 6000 рабов имели несчастье попасть в плен. Красе приказал их распять для того, чтобы трупы, несколько месяцев висевшие потом на крестах, служили доказательством его победы и средством устрашения других рабов, т. е. вселяли бы уверенность в души одних и ужас — в других. Шесть тысяч крестов, поставленных вдоль Аппиевой дороги, продемонстрировали всему миру, как Рим наказывает людей, осмелившихся подняться против своих угнетателей: борцов за свободу ожидает та же судьба, что и разбойников. Во времена, когда военнопленных обычно делали рабами, восставшие и вновь плененные рабы не могли рассчитывать на милость возвращения в рабство.

Однако эта беспрецедентная охота за людьми желаемого успеха не принесла. Ибо еще один пятитысячный отряд рабов продолжал прочесывать Луканию. Он-то и лишил миллионера и военачальника в последний момент той награды, которой он так жаждал. Вот что сообщает об этом Плутарх:

«Хотя Красе умело использовал случай, предводительствовал успешно и лично подвергался опасности, все же счастье его не устояло перед славой Помпея. Ибо те рабы, которые ускользнули от него, были истреблены Помпеем, и последний писал в сенат, что в открытом бою беглых рабов победил Красе, а он уничтожил самый корень войны. Помпей, конечно, со славой отпраздновал триумф как победитель Сертория и покоритель Испании». Это было 27 декабря 71 г. до н. э. «Красе же и не пытался требовать большого триумфа за победу в войне с рабами, но даже и пеший триумф, называемый овацией, который ему предоставили, был сочтен неуместным и унижающим достоинство этого почетного отличия».

При таком малом триумфе полководец не ехал по улицам Рима, стоя в колеснице, запряженной четверкой лошадей, в лавровом венке и сопровождаемый звуками труб. Он шел пешком, в сандалиях, в венке из мирта, а сопровождали его флейтисты, так что и сам триумфатор производил не столько боевое, устрашающее, сколько вполне мирное впечатление. К тому же флейта считалась инструментом исключительно мирным, а мирт — любимым растением Афродиты, дочери Зевса и Дионы, более всех других богов ненавидевшей насилие и битвы. Кроме того, овациатор имел право принести в жертву всего лишь овна, но не быка.

Однако сенат не был удовлетворен столь ограниченным чествованием Красса и потому разрешил ему, учитывая заслуги в деле спасения Отечества, быть увенчанным не миртовым, а лавровым венком.

«Тотчас же вслед за этим Помпею было предложено консульство, а Красе, надеясь стать его товарищем по должности, не задумался просить Помпея о содействии, и тот с радостью выразил свою полную на то готовность, ибо ему хотелось, чтобы Красе так или иначе всегда был обязан ему за какую-нибудь любезность; он стал усердно хлопотать и, наконец, заявил в народном собрании, что он будет столь же благодарен за товарища по должности, как и за само консульство».

Впрочем, дружба эта дала первые трещины уже вскоре после их совместного вступления в должность в 70 г. до н. э. Они все время соперничали друг с другом, пытаясь затмить один другого. Как подчеркивает Плутарх, в год этого консульства расположение народа удалось завоевать Крассу, принесшему Геркулесу огромную жертву, устроившему угощение для 10 000 человек и раздачу трехмесячного запаса хлеба для всех граждан.

Так начался политический взлет миллионера, который десятилетием позже, в 60 г. до н. э., образовал вместе с Помпеем и Цезарем первый триумвират.

Но это не имеет уже никакого отношения ни к Спартаку, ни к восстанию рабов и гладиаторов.

Был ли «Интернационал рабов»?

Относительно программы Спартака и значения его восстания историки придерживаются различных взглядов. При этом постоянно возникает вопрос о причине разрыва между фракийцем Спартаком и кельтом Криксом, а также о том, привели ли к расколу повстанцев их различные этнические, национальные интересы.

Предлагаемые гипотезы невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть сколь-либо убедительным образом. Недостаток источников, которыми мы располагаем, исключает, по-видимому, окончательное решение спорных проблем, связанных с восстанием Спартака.

Время от времени некоторые исследователи усматривают в восстаниях II и I вв. до н. э. проявления некоего «Интернационала рабов», который ставил своей целью объединение всего пролетариата античного мира в борьбе против тогдашней буржуазии и построение социалистического общества. Эту точку зрения критикует Фогт в упоминавшейся нами выше монографии.

Относительно всего этого периода Фогт предполагает некоторую координацию действий повстанцев в Италии и на Сицилии, считавшейся главным прибежищем беглых рабов.

Разнообразные возможности контактов и передачи сведений объясняют, каким образом распространялись искры мятежа. «И не нужно придумывать для этого какой-то «Красный Интернационал». К тому же на этом фоне солидарность рабов между собой в эпоху восстаний оказывается довольно слабой». Никогда не было между восстаниями четкой взаимосвязи, точно так же как никогда на выдвигалось и принципиального требования уничтожения рабства как социального института. «Стремления к преобразованию общества и хозяйства простирались лишь до требований раздела имущества, но не отмены собственности на средства производства, т. е. это был социализм раздела, а не обобществления». Свободный пролетариат, распавшийся на нищих крестьян и полуголодных горожан, никогда серьезно не поддерживал рабов. Хотя многие обедневшие крестьяне и поденщики присоединились к Спартаку, городской пролетариат продолжал относиться к восстанию враждебно. «Дикие грабежи свободных пролетариев, имевшие место во время обеих сицилийских войн, свидетельствуют об отсутствии пролетарского единства. Философские учения и мистические религии, утверждавшие принцип единства рода человеческого и равенства всех смертных перед лицом божества, не могли еще служить обоснованием пролетарского мировоззрения, объединяющего сех угнетенных в борьбе против существующего социального порядка. Все, в том числе и революционно астроенные граждане, были твердо убеждены в том, что рабы были, есть и будут. В такой изоляции рабам не оставалось ничего иного, как убивать своих господ и завладевать их имуществом, завоевывая силой свободу, в праве на которую им отказывал весь мир».

Образ жизни в войске Спартака, всегда справедливо делившего всю добычу, представлял собой типичный военный коммунизм. Планов же относительно переустройства общества у него, по-видимому, не было. «Целями были: возвращение рабов домой, борьба против Рима, установление связи с Сицилией; Италия же рассматривалась как театр военных действий, а не как страна, подлежащая преобразованиям».

Судьба рабов после восстания Спартака

Распятие 6000 рабов из войска Спартака вдоль Аппиевой дороги, соединявшей Рим с Капуей, знаменовало окончание эпохи великих восстаний, но не эпохи рабства. Ибо, несмотря на свой размах, спартаковская война не раскрыла глаза римской аристократии на все значение «рабского вопроса». Отношение современников этих событий к рабам почти не изменилось, хотя к тому времени начали осторожно высказываться идеи сосуществования. Так, стоик Посидоний усматривал в жестокости отдельных хозяев, проявляемой ими в отношении собственных рабов, опасность для общества в целом. Кроме того, было сделано открытие, что раб также обладает душой и потому ему нельзя запрещать принимать участие в религиозных праздниках. Рабам предоставили также право организовать объединения, которые возникли повсеместно, причем право это существовало после того на всем протяжении римской истории, за исключением коротких периодов запретов.

С другой стороны, в социальном и экономическом порядке, построенном на рабстве, не изменилось почти ничего. То, что раб представляет собой товар, в I столетии до н. э. подтверждал и Марк Теренций Варрон (116-27 гг. до н. э.), римский землевладелец и ученый-энциклопедист, считавшийся образованнейшим римлянином своего времени. В одной из своих специальных книг он приводит следующую констатацию: для производства сельскохозяйственной продукции требуются люди и орудия. Все орудия или инструменты он подразделяет на говорящие, мычащие либо блеющие и немые. Под говорящими орудиями он понимает рабов, под мычащими или блеющими — животных, а под немыми — сельскохозяйственные орудия и инвентарь вроде телеги и прочего. По его учению рабы также представляли собой инвентарь, отличавшийся от безжизненных орудий, например вил, тем, что на него можно воздействовать психологически, а также тем, что обращаться с ним следует разумно, а не жестоко. Однако это воззрение нисколько не помешало ему подразделить скот следующим образом: на мелкий — овец, коз и свиней, крупный — коров, ослов и лошадей — и скот, необходимый для содержания двух вышеупомянутых видов, а именно: мулов, собак и… пастухов, т. е. рабов.

Конечно, не следует всех римских рабовладельцев стричь под одну гребенку, ведь их отношение не в последнюю очередь зависело от той области, в которой был занят раб. Хотя Цицерон придерживался тех же воззрений, что и прочие рабовладельцы, его истинная гуманность заставляла его обращаться с рабами по-человечески, даже по-дружески. Так, однажды он оплатил лечение своего любимого раба, страдавшего каким-то легочным заболеванием, а когда умер Соситей, его раб-чтец, он написал своему другу Помпонию Аттику: «Меня потрясло уже само предположение, что смерть раба могла так потрясти меня».

Хотя во время судебного следствия рабов продолжали подвергать пыткам, ибо римляне придерживались мнения, что иначе от них правды не добиться, первоначальное совершенно бессердечное отношение с течением времени, особенно в эпоху Империи, смягчалось.

Причиной тому были многие обстоятельства.

После того как Римская держава достигла своих наибольших размеров, завоевательные войны стали бессмысленными. Вместе с ними исчез и основной источник получения рабов, ибо там, где нет войн, нет и военнопленных. Давно уже из заморских стран не привозили такого числа людей, как это было в «старые добрые времена». Процветавшая некогда торговля людьми хирела все более по мере улучшения управления в самых отдаленных провинциях Империи. Однако поскольку главной основой экономической жизни с присущим ей ростом производства во всех отраслях продолжала оставаться рабочая сила раба, хозяин должен был обращаться с ним так, чтобы не нанести ущерба самому себе. Деятельность подобных дальновидных предпринимателей поддерживалась идеями стоической философии, представленной прежде всего великим римским моралистом Сенекой из Кордубы (Кордовы), миллионером и министром императора Нерона. Хотя своих рабов сам он на свободу не отпускал и не требовал этого от других, тем не менее он призывал относиться к ним с истинным сочувствием и обращаться с ними как с человеческими существами. В предназначенных к публикации «Нравственных письмах» к своему другу Луцилию он писал следующее:

«Я с радостью узнаю от приезжающих из твоих мест, что ты обходишься со своими рабами как с близкими. Так и подобает при твоем уме и образованности. Они рабы? Нет, люди. Они рабы? Нет, твои товарищи по рабству, если ты вспомнишь, что и над тобой, и над ними одинакова власть фортуны…

Изволь-ка подумать: разве он, которого ты зовешь своим рабом, не родился от того же семени, не ходит под тем же небом, не дышит, как ты, не живет, как ты, не умирает, как ты?..

Будь милосерден с рабом, будь приветлив, допусти его к себе и собеседником, и советчиком, и сотрапезником. — Тут и закричат мне все наши праведники: «Да ведь это самое унизительное, самое позорное!» А я тут же поймаю их с поличным, когда они целуют руку чужому рабу.

«Что же, надо допустить всех моих рабов к столу?» — Нет, так же как не всех свободных. Но ты ошибаешься, полагая, будто я отправлю некоторых прочь за то, что они заняты грязными работами: этот, мол, погонщик мулов, а тот пасет коров. Знай: не по занятию, а по нравам буду я их ценить…

Глуп тот, кто, покупая коня, смотрит только на узду и попону; еще глупее тот, кто ценит человека по платью или по положению, которое тоже лишь облекает нас, как платье. Он раб! Но чем это ему вредит? Покажи мне, кто не раб. Один в рабстве у похоти, другой — у скупости, третий — у честолюбия, и все — у страха… Нет рабства позорней рабства добровольного».

Если Варрон и в общем-то Цицерон следовали порожденному существовавшей системой аристократическому учению, в соответствии с которым раб представлял собой живое орудие, а рабство основывалось на естественном праве, то Сенека утверждал: такого естественно-правового обоснования не существует. Все люди имеют одинаковое право на свободу. Различие между рабом и свободным чисто внешнее и случайное, а истинная свобода имеет не гражданско-правовой, а нравственный характер. Поэтому каждый держит условия свободы в своих руках, и, значит, раб может быть свободен, а рожденный свободным — рабом.

Эпохальное открытие Сенеки о возможности братства с рабами вполне сочеталось с повседневной жизнью римских патрициев и потому было воспринято как образованными римлянами, так и римским правом. В эпоху ранней Империи это новое мышление также оказало воздействие на законодательство, потому что в это время во главе органов управления часто стояли вольноотпущенники, а среди обычных чиновников также было много вольноотпущенников и рабов.

Всевластие господина над его рабами было впервые ограничено Петрониевым законом, принятым в начале императорской эпохи. Этот закон запретил рабовладельцам посылать своих рабов на съедение диким зверям в амфитеатре. Такое варварское наказание могло быть обосновано только законным приговором, вынесенным настоящим судьей, в обязанности которого входило в данном случае и выслушать жалобы раба на жестокое с ним обращение. Если он находил их обоснованными, то мог постановить продать раба другому хозяину.

При Клавдии появился эдикт, объявлявший свободным больного или не способного к труду раба, изгнанного господином. В эпоху Домициана сенат запретил кастрацию рабов в коммерческих целях, операцию, часто кончавшуюся смертельным исходом.

Император Адриан запретил хозяевам мучить и убивать рабов по собственному произволу. Пытка могла быть применена лишь тогда, «когда имеется подозрение против обвиняемого, а прочие факты складываются в такую доказательную цепь, что это делает необходимым признание раба (для того, чтобы дополнить ее). Но и в этих случаях следствие должно ограничиваться теми рабами, которые, как предполагается, находились достаточно близко от происходящего и могли видеть что-либо существенное». У рабовладельца было также отнято право продажи рабыни своднику, а раба — ланисте или в гладиаторскую школу. Если же владелец хотел наказать раба, то для этого он должен был получить разрешение у высокого государственного чиновника.

Наконец, его преемник Антоний Пий приравнял казнь раба по приказу хозяина к убийству. Всякий совершивший его должен был отвечать по всей строгости закона.

Высшей наградой, которую римлянин мог предоставить своему рабу, конечно же являлась свобода. Право это первоначально основывалось на обычае, а затем стало регулироваться законодательно. Однако достаточно часто вольноотпущенник до конца своих дней оставался зависим от господина.

Не следует забывать и о влиянии христианства, хотя и многократно преувеличенном. Идеальные взаимоотношения, царившие в первых христианских общинах, не знавших различия между бедными и богатыми, значительными и незначительными, свободными и несвободными, постепенно почти сошли на нет в тяжелой борьбе с государством. «Кесарю — кесарево», — говорил сам Христос, и апостолы его многократно выступали с признаниями существующего политического и государственного порядка. Цель христианской любви к ближнему — совершенствование человека, а не социальный переворот. Страданиям на этой земле отводилась подчиненная роль, ибо всякая несправедливость полностью устранялась лишь в потустороннем мире. Церковь не отменила рабства и лишь постепенно и с трудом преодолевала унаследованные от древности предрассудки.

Так, например, епископ Игнатий Антиохийский уже в III в. н. э. писал следующее:

«С рабами и рабынями не обходись высокомерно! Но и они не должны заноситься, но, к чести Господа, и далее оставаться рабами, с тем чтобы получить от Господа лучшую свободу. Не следует им стремиться освободиться за счет общины для того, чтобы не оказаться рабами этого стремления».

Лишь столетием позже, когда группы монахов в Малой Азии и Северной Африке начали принимать беглых рабов, а епископ Феодор Мопсуэстийский (392–428 гг.) потребовал уничтожения рабства, общественные настроения изменились значительным образом.

Однако истинный успех христианской этики связан с движением против рабства в ХГХ в., развернувшимся прежде всего в Северной Америке.

К тому времени Римская империя давно уже прекратила свое существование, а время Спартаков прошло.

Спартак в политике и литературе

Однако люди не забыли о нем. Они помнили о Спартаке и в древности, помнят и сейчас. И хотя среди современников — представителей более высоких слоев общества Спартак пользовался дурной славой, имя его глубоко врезалось в память римлян, и уже поколением позже оно стало нарицательным. Этим именем Марк Антоний назвал молодого Цезаря,[92] вербовавшего солдат, а в устах Цицерона Спартаками были тот же Антоний и Клодий. Вплоть до самого завершения эпохи античности имя фракийского гладиатора и вождя рабов употреблялось довольно часто.

Противники Спартака также довольно часто прославляли его, и прежде всего его смерть, достойную героя. Среди римских историков полководческий талант и боевой дух фракийца по достоинству оценил его современник Саллюстий (87–35 гг. до н. э.), по крайней мере такое впечатление складывается на основании дошедших до нас небольших фрагментов его «Истории». И действительно, достойно удивления то, как Спартак, который в чужой стране мог полагаться лишь на самого себя, сумел, преодолевая все трудности, организовать и вооружить свои отряды и превратить их в боеспособную армию. Саллюстий обращает внимание читателя и на величие души Спартака, когда говорит об усилиях, прилагавшихся им для того, чтобы обуздать бессмысленную жажду уничтожения, которой пылали его приверженцы. Поэтому историк противопоставляет вождя всей массе необузданных и жестоких повстанцев.

В следующем столетии благородство Спартака, запрещавшего своим воинам иметь серебро и золото, превозносил римский писатель Плиний Старший (23–79 гг. н. э.). Вождя рабов он приводил в качестве примера для изнеженных и развращенных римлян, питавших порочную страсть к этим благородным металлам.

В литературе имя Спартака возникло лишь в эпоху Просвещения, когда на пороге Великой французской революции интересы обратились к угнетенным народным массам. Первая поэтическая обработка этого материала вышла из-под пера француза Б. — Ж. Сорэна. В своей трагедии он пытается беспроблемный в общем-то сюжет украсить драматическим, но банальным любовным конфликтом, который герой разрешает в свободолюбивом духе и увенчивает собственной смертью. Драма Сорэна натолкнула сначала Лессинга (в 1770–1775 гг.) и Грилльпарцера (в 1810 г.) на мысли о написании трагедии о Спартаке, но эти планы реализованы не были.

В многочисленных последовавших затем драмах, которые хотя и были завершены, но к сегодняшнему дню оказались совершенно забытыми, Спартак оказывается жертвой своего рода Лернейской гидры — собственного желания освободить рабов, превращающегося в стремление разрушить Рим.

Романисты также, как могли, разрабатывали и обогащали спартаковскую тему различными мотивами. В новейшее время его охотно делали носителем свободолюбивых и революционных идей — примером тому могут служить произведения Ипполито Ньево, одного из сподвижников Гарибальди, и американского писателя Говарда Фаста. В вышедшем в 1940 г. романе Артура Кестлера «Гладиаторы» автор говорит о невозможности осуществления разумной и гуманной революции.

Спартак стал героем стихов и поэм, музыкальных драм и балетов и конечно же телефильмов.

Образ античного борца за свободу активно использовался и в политической пропаганде и агитации. В январе 1916 г. Карл Либкнехт начал публикацию своих «Спартаковских писем», а в 1917 г. он вместе с Розой Люксембург создал Союз Спартака, леворадикальную революционную организацию, со времени русской Октябрьской революции исповедовавшую большевистские идеи и на партийном съезде 1918–1919 гг. переименованную в Коммунистическую партию Германии.

Имя фракийского вождя рабов сохранилось в названии малочисленного коммунистического союза студентов «Спартак» (в Западной Германии) и до недавнего времени — в больших спортивных соревнованиях в странах Центральной и Восточной Европы, именуемых спартакиадами.

Со времени восстания гладиаторов и смерти великого вождя рабов прошло две тысячи лет. Так меняется мир.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Чарльз Квеннелл, Марджори Квеннелл.
Гомеровская Греция. Быт, религия, культура

В.И.Кузищин.
Римское рабовладельческое поместье

Карл Блеген.
Троя и троянцы. Боги и герои города-призрака

Р. В. Гордезиани.
Проблемы гомеровского эпоса

Терри Джонс, Алан Эрейра.
Варвары против Рима
e-mail: historylib@yandex.ru
X