Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама



  • http://1rdc.ru
  • Купите у нас Дверные блоки для строительства. Консультируют профессионалы
  • 1rdc.ru

Геогрий Чернявский.   Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917

1. Новое возвращение в Россию. Межрайонная группа

   Троцкий рассчитывал, что сравнительно скоро он окажется в Петрограде, что с головой окунется в политические страсти, приступит к практическому воплощению своих идей сплочения левых социалистических сил во имя развития начавшейся революции по тому направлению, которое проектировалось в его перманентной схеме. Но произошло событие, которое задержало его появление в столице, теперь уже не Российской империи, а новой, фактически республиканской России. В порту Галифакс, в канадской провинции Нова Скотия (Новая Шотландия), входившей в состав Британской империи, где пароход, следовавший в Норвегию, остановился 3 апреля для досмотра британскими пограничными властями, русских, по мнению Троцкого, подвергли грубой дискриминации. Их придирчиво допрашивали о политических взглядах и планах и о том, чем они собираются заниматься по возвращении на родину. Троцкий счел унизительным и оскорбительным отвечать на поставленные ему вопросы: «Сведения, устанавливающие мою личность, извольте получить, но не более того: внутренняя русская политика не состоит пока что под контролем британской морской полиции»[947].

   Разумеется, британские пограничники хорошо понимали, с кем они имеют дело. Проводы Троцкого в Нью-Йорке были достаточно шумными, и о «крайне революционных» взглядах пассажиров из группы Троцкого стало известно в Галифаксе еще до прибытия корабля. Еще 29 марта пограничные военно-морские службы в Галифаксе получили телеграмму из Лондона от своего начальства из адмиралтейства с указанием «сгрузить и задержать до предстоящих указаний» шесть пассажиров, включая Троцкого, причем в качестве основания для задержания указывалось, что «эти русские социалисты отправляются с целью организации революции против нынешнего русского правительства». Фамилии были перепутаны самым ужасным образом (например, Чудновский значился в телеграмме как Техеодновский), но идентифицировать их никакого труда не составляло, тем более что фамилия Троцкого была обозначена правильно[948].

   Чиновники Великобритании сочли членов группы опасными для британских интересов (и оказались абсолютно правы). Формальный повод для снятия с корабля Троцкий им предоставил сам: англичане, надменность которых была соизмерима с надменностью Троцкого, почувствовали себя оскорбленными наглым и самоуверенным поведением русских радикалов. Но если бы группа Троцкого вела себя интеллигентно и не вызывающе, ее все равно сняли бы с корабля, согласно приказу адмиралтейства.

   Конечно, Троцкий о приказе ничего не знал и позже обязан был признать свое поведение иррациональным, ошибочным и неадекватным с точки зрения политической целесообразности. Ведь главным для него и его товарищей было как можно скорее добраться до России. Но бедой Льва Давидовича, причем напоминавшей о себе вновь и вновь на различных отрезках его жизненного и политического пути, были внутренние столкновения между собственными убеждениями и манерой поведения, с одной стороны, и тем, как следовало бы себя вести для достижения поставленной цели, – с другой. Троцкий был слишком бескомпромиссен, слишком принципиален. Вежливость и необходимость уступить он путал с оппортунизмом, который он считал злейшим врагом рабочего движения в целом и, следовательно, личным своим врагом в частности.

   Явившийся на борт «Христианиафиорда» британский адмирал со свитой офицеров в сопровождении целой команды матросов потребовал, чтобы Троцкий с семьей и еще пять «русских» покинули борт для установления личностей и намерений. Учитывая военное положение, саму войну и связанные с этим меры безопасности, решение британских властей не было столь уж неожиданным и неестественным. Троцкий и тут помог англичанам: не желая признать свою ошибку и тем более извиняться, он отказался выполнять распоряжение, в результате чего театрально и торжественно на руках был вынесен матросами с палубы и перемещен на причаливший катер. 11-летний Лева – старший сын Троцкого – в это время подбежал к одному из офицеров и ударил его своим маленьким кулачком, а затем, с пониманием дела, обратился к отцу: «Ударить его еще, папа?»[949]

   Седова с детьми была оставлена в Галифаксе в квартире полицейского инспектора русского происхождения. «Будучи неплохим человеком, был он глуп до комичности, – вспоминала Седова. – Получив приказ скрытно за мной наблюдать, он хвастал передо мной, как ловко он это делает»[950]. Троцкий был всем этим недоволен и считал, что квартира принадлежит «англо-русскому полицейскому агенту»[951]. Через несколько дней власти смягчились и все три члена семьи были переведены в дешевый отель, правда с обязательством ежедневной регистрации в полиции.

   Троцкого и остальных революционеров отвезли в лагерь для военнопленных, размещавшийся в близлежащем городке Амхерст. Из лагеря Троцкий обратился с протестом к королевскому правительству Великобритании, на который ответа не получил. Что же касается коменданта лагеря полковника Морриса, то тот в ответ на непрерывные протесты и жалобы отвечал: «Вы опасны для нынешнего русского правительства» и «опасны для союзников вообще». Моррису нельзя было отказать в проницательности.

   Естественно, в Петроград сразу же была направлена телеграмма на имя министра юстиции Временного правительства А.Ф. Керенского[952] с копией Совету рабочих депутатов, в которой содержалось требование немедленного вмешательства. Телеграмму самого Троцкого британские власти не пропустили[953]. Тогда находчивые арестанты организовали другую телеграмму, подписанную: «За группу русских пассажиров Петров». Эта телеграмма была оглашена на заседании Петроградского Совета 6 апреля. В ней говорилось, что 3 апреля в Галифаксе арестованы Мухин, Фишелев, Троцкий, Романченко, Чудновский и Мельничанский. «Мы против действий английского правительства и выражаем надежду, что примете решительные меры возвратить их на родину». Совет принял решение обратиться с протестом к министру иностранных дел России П.Н. Милюкову и посольству Великобритании[954]. Вслед за этим Совет принял еще одну резолюцию: «Революционная демократия России с нетерпением ждет к себе своих борцов за свободу». К «английской демократии» предъявлялось требование «поддержать этот протест и призвать министра иностранных дел принять в экстренном порядке меры, необходимые для возвращения в Россию всех политических эмигрантов без изъятия»[955].

   Попытки Троцкого послать новые телеграммы в Петроград, а также в Лондон на имя премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа все время пресекались начальством лагеря. Когда же известие об аресте было опубликовано «Известиями» и другими печатными органами Петрограда, британский посол Джордж Бьюкенен разослал в газеты сообщение, что арестованные в Канаде русские ехали «с субсидией от германского посольства для низвержения временного правительства».

   Если в отношении Ленина и других русских эмигрантов, приехавших в Петроград через территорию Германии в «запломбированном» вагоне, обвинение в получении денег от немцев имело основание, обстоятельства возвращения на родину Троцкого почти исключали возможность германских субсидий. В этот критический для себя и русской революции момент Троцкому протянул руку помощи тот, от кого он рассчитывал получить разве что удар в спину. В защиту Троцкого в «Правде» выступил Ленин (деньги у немцев бравший): «Можно ли поверить хотя на минуту в добросовестность того сообщения, что Троцкий, бывший председатель Совета рабочих депутатов в Петербурге в 1905 году, – революционер, десятки лет отдавший бескорыстной службе революции – что этот человек имел связь с планом, субсидированным германским правительством? Ведь это явная, неслыханная, бессовестная клевета на революционера! От кого вы получили это сообщение, г. Бьюкенен? Почему вы не скажете это?.. Шесть человек за руки и за ноги тащили товарища Троцкого – все это во имя дружбы к русскому временному правительству!»[956]

   Выступление «Правды» было многозначительным. Оно свидетельствовало, что большевистское руководство, прежде всего Ленин, было готово принять Троцкого в свои ряды, если он, разумеется, будет вести себя должным образом. Даже революционный стаж Ленин Троцкому преувеличил: десятков лет Троцкий в революционном движении, разумеется, не провел.

   Временное правительство заняло в отношении задержания Троцкого и его спутников двойственную позицию. С одной стороны, министр иностранных дел Милюков хорошо помнил прошлые столкновения и прекрасно понимал, какие заботы и беспокойства может ему и его правительству доставить этот неугомонный и красноречивый социал-демократический демагог. С другой стороны, сам Милюков зависел от политической поддержки Петроградского Совета и в то же время считал необходимым демонстрировать на международной арене суверенность новой России, включая дипломатическую защиту интересов ее граждан. Посол Великобритании в России того времени Джордж Бьюкенен вспоминает, что, согласно полученному им сообщению, Троцкий и другие российские политические беженцы были задержаны в Галифаксе «впредь до выяснения намерений» Временного правительства в отношении их, «до тех пор, пока Временное правительство не даст на их счет четких указаний». Бьюкенен немедленно поставил Милюкова в известность об аресте группы Троцкого. 8 апреля посол передал своему правительству просьбу российского министра об освобождении Троцкого и его спутников. Бьюкенен, как он доносил в министерство иностранных дел Великобритании, пытался переубедить Милюкова: «Я сообщил ему, что сожалею об этом решении, т. к. опасаюсь, что возвращение этих людей значительно усилит существующую нестабильность и создаст серьезные затруднения для правительства». Милюков поначалу настаивал[957], но через два дня проинформировал посла, что отзывает свою просьбу. «Это означает, что за их задержание до 21 апреля несет ответственность Временное правительство», – констатировал Бьюкенен и потребовал, чтобы российское Временное правительство немедленно сделало заявление о том, что Великобритания не отказывает в выездных визах никому из тех русских, чьи интересы представляет российское консульство. Милюков ответил согласием[958].

   Тем временем Ленин продолжал энергичные выступления в защиту Троцкого, которого он называл теперь «заведомым интернационалистом, противником войны». В обращении «К солдатам и матросам» в апреле он резко протестовал против ареста своего недавнего злейшего противника. В еще одном обращении – «Против погромщиков» – Ленин писал, что арест Троцкого доказал бессилие Милюкова перед Англией и Францией или же тот факт, что Милюков не хочет принять серьезных мер (на самом деле Милюкову в Петрограде Троцкий конечно же был не нужен). На митинге в Михайловском манеже 15 апреля Ленин повторял: «Англичане держат в тюрьме… нашего товарища Троцкого, бывшего председателем Совета рабочих депутатов в 1905 году, арестовали и держат в тюрьме»[959]. Троцкий теперь уже был «товарищем» Ленина.

   В конце концов новое вмешательство Петроградского Совета вынудило Милюкова обратиться к англичанам с просьбой об освобождении группы Троцкого и предоставлении ей возможности беспрепятственно следовать в Петроград. Если задерживать Троцкого и его спутников и дальше, полагал Милюков, об этом станет известно радикалам в России, и тогда правительство все равно будет вынуждено разрешить ему въезд[960]. 20 апреля задержанные получили по телеграфу разрешение следовать далее и были посажены на датский пароход. Перед отправкой Троцкий заявил британскому офицеру Меккену, что первым делом он внесет в Учредительное собрание запрос министру иностранных дел России относительно издевательств англо-канадской полиции над российскими гражданами. «Надеюсь, что вы не попадете в Учредительное собрание», – парировал англичанин[961] и оказался прав только отчасти. В Учредительное собрание Троцкий от фракции большевиков попал, но наркомом иностранных дел к этому времени был сам Троцкий, так что запрос самому себе об «издевательствах» англичан он посылать не стал, а Собрание большевиками было разогнано.

   Инцидент с Троцким был расценен некоторыми русскими социалистами-эмигрантами, находившимися в Западной Европе, как предостережение против возвращения в Россию через территории, контролируемые англичанами, в пользу использования «ленинского пути», то есть проезда через германскую территорию, несмотря на то что это была территория вражеского по отношению к России государства. Мартов писал Н.С. Кристи 12 апреля: «Да после снятия Троцкого и др[угих] с парохода англичанами мы были бы дураками, если бы стали соглашаться на другие пути. Не хотят обменом – поедем через Германию просто»[962]. Тот же смысл заключался в телеграмме от 3 мая в Петроград Организационного комитета РСДРП (Аксельрода, Мартова, Мартынова и др.) своим единомышленникам: «После случая с Троцким невозможно доверять обещаниям правительства» [Великобритании][963]. Правда, несколько более осторожные российские революционеры, находившиеся в самой России, требовали, чтобы эмигранты ни в коем случае не пользовались «услугами германского правительства»[964]. Было очевидно, что в этом случае вернувшихся заподозрят и обвинят в шпионаже в пользу Германии.

   Задержание Троцкого в Галифаксе привело к тому, что он пропустил апрельский политический кризис, в результате которого Милюков вынужден был уйти в отставку с поста министра иностранных дел и было образовано первое коалиционное правительство, в которое вошли пять представителей социалистических партий. Среди них оказались два человека, которых Троцкий знал очень хорошо: бывший ближайший помощник Троцкого по венской «Правде» М.И. Скобелев и лидер эсеров В.М. Чернов, который некогда вместе с Троцким заседал в Петроградском Совете. С этими людьми и другими политическими деятелями социалистического направления Троцкий готов был сотрудничать, но идейно и политически он ушел от них далеко влево, в сторону большевистской фракции Ленина, которая после своей Апрельской конференции стала не только фактически, но и формально самостоятельной политической партией. Более того, это была партия, которая под давлением Ленина, ценой огромных усилий утвердила в качестве своей программы те идеи, которые Ленин провозгласил в так называемых «Апрельских тезисах»: отказ от доверия и поддержки Временному правительству, борьба за его свержение; передача всей власти в руки Советов; немедленный переход от первого этапа революции, отдавшего власть в руки буржуазии, ко второму этапу, который должен был привести к власти пролетариат и беднейшее крестьянство; заключение мира без аннексий и контрибуций; создание нового Интернационала, свободного от «оппортунизма».

   Все эти идеи схожи с концепцией перманентной революции Троцкого, хотя по ряду вопросов оставались разногласия или не вполне полное понимание, особенно что касалось вопроса об Интернационале, ибо Троцкий считал недопустимым раскол последнего, на чем упрямо настаивал Ленин. Троцкий все еще полагал возможным восстановление 2-го Интернационала на принципах, сформулированных в Циммервальде и Кинтале, то есть на интернационалистской базе и под лозунгом заключения всеобщего мира без аннексий и контрибуций. Сохранялось еще одно разногласие, но оно теперь не имело существенного практического смысла – Троцкий энергично выступал против ленинского лозунга поражения своего правительства, выдвинутого в самом начале войны. Но в новых условиях на этом лозунге большевики, занятые более важными, с их точки зрения, делами, особого внимания не акцентировали. В России монархия уже пала, а до европейских тем было еще далеко.

   С парохода, который доставил Троцкого с семьей и его группу в Швецию, Троцкий пересел на поезд и, с пересадкой в Финляндии, довольно быстро добрался до Петрограда. Он приехал в столицу революционной России 4(17) мая[965]. На ближайшей к городу станции Белоостров в вагон вошли для встречи Троцкого представители группы большевиков и «объединенных интернационалистов»[966] (так Троцкий не вполне точно воспринял и называл тогда Межрайонную социал-демократическую организацию). Последних представляли его старый знакомый Урицкий и молодой армянский социал-демократ Л.М. Карахан[967], игравшие в организации ведущую роль. Большевики же прислали для встречи фигуру невысокого ранга – рабочего-металлиста Г.Ф. Федорова, вскоре ставшего председателем рабочей секции Петроградского Совета.

   На Финляндском вокзале, где за месяц перед этим дебютировал Ленин, состоялся митинг. Урицкий и Федоров официально поприветствовали Троцкого (Федоров не только от имени партии большевиков, но от имени Ленина лично, что Троцкому было крайне важно). В заготовленном выступлении, по поручению Ленина же, Федоров сосредоточил внимание на дальнейших этапах революции, диктатуре пролетариата и социалистическом пути развития, так как Ленин «считал этот вопрос решающим для возможности совместной работы» с Троцким. Троцкий быстро оценил ситуацию, принял протянутую Лениным руку и в ответной речи в целом выступил в духе позиций Ленина[968]. Но было одно препятствие человеческого свойства: Ленин выражал пожелание, чтобы Троцкий организационно присоединился к большевикам, но сам идти на переговоры на равных началах не намеревался; Троцкий же соглашался на переговоры на равных и рассчитывал создать некую объединенную организацию[969].

   С большим трудом Троцкий с семьей смог поселиться в одной комнате небольшой гостиницы «Киевские номера». Правда, уже на следующий день к нему явился некий офицер в парадной форме, в котором Троцкий после разъяснений едва узнал молодого слесаря Логинова, участвовавшего в 1905 г. в боевой дружине Петербургского Совета. Настоящая фамилия этого человека была Серебровский. Он был студентом-технологом, выходцем из богатой семьи, недолгое время увлекался революцией, но вскоре одумался, стал инженером и сделал неплохую карьеру, возглавив крупный столичный завод, а во время войны служил в армии. По предложению Серебровского Троцкий с семьей перебрался в его богатую квартиру. Удивительно, но с Серебровским вскоре возникли политические столкновения, и семья Троцкого возвратилась в «Киевские номера»[970].

   Уже на следующий день после приезда, 5 мая, Троцкий явился в Таврический дворец на заседание Петроградского Совета. Его сухо приветствовал председатель Совета Чхеидзе[971], но по предложению Каменева (еще одного сторонника Ленина и бывшего политического противника Троцкого в социал-демократии) Исполком Совета постановил включить Троцкого в свой состав с совещательным голосом, как бывшего председателя Совета 1905 г. Предложение было утверждено[972], и Троцкий «получил свой членский билет и свой стакан чаю с черным хлебом»[973]. Тот факт, что Троцкому не был предоставлен решающий голос, существенного значения не имел. Несравненно важнее было, что он получил возможность выступать и этим оказывать влияние на решения Совета.

   На этом же заседании Троцкий выступил в Совете с первой своей речью. Он говорил о том, что революция в России потрясла не только Европу, но и Америку. Он не преминул рассказать о задержании в Галифаксе и о том, что в лагере для интернированных русские «близко сошлись с германскими пролетариями»[974]. Он провозгласил «три заповеди»: недоверие к буржуазии, контроль революционеров над собственными вождями, доверие к собственной силе. В связи с этим Лев Давидович высказался против образования правительственной коалиции социалистических партий с буржуазными, то есть против вхождения социал-демократов и эсеров во Временное правительство, которое произошло как раз 5 мая, и этот вопрос был главным на заседании Совета, но по нему в тот день было принято положительное решение. Троцкий же считал, что следующим шагом должна стать передача всей власти в руки Советов, и завершил речь своей обычной «перманентной формулой» о русской революции как прологе мировой революции[975].

   Социал-демократы в России внимательно следили за первым появлением Троцкого на авансцене революции. Один из лидеров меньшевиков И.Г. Церетели[976] отмечал следующее: «В этом первом выступлении Троцкого сказалась разница между его характером и характером Ленина. Ленин нечасто выступал перед демократической аудиторией, враждебной его взглядам. Но когда ему приходилось это делать, он делал это в резкой и непримиримой форме, идя вразрез общему течению и не стесняясь вызывать самую враждебную реакцию со стороны слушателей… Троцкий… построил свою речь так, чтобы по возможности избегнуть резкого столкновения с собранием. Ударным пунктом своей речи он сделал не критику коалиции, а приветствие русской революции, указание на ее мировое значение, на сочувствие, вызванное ею в рабочих кругах Европы и Америки. Только после этого начала, встреченного общими аплодисментами, Троцкий отметил, что считает коалиционную политику ошибочной, буржуазным пленением Совета. Но эту критику он формулировал не в резкой, вызывающей форме, а в сравнительно мягких тонах, в форме дружеских советов, адресованных заблуждающимся единомышленникам. Тем же мирным по форме тоном он выразил надежду, что после этого шага будет сделан следующий, второй шаг, который он заранее приветствовал, а именно передача всей власти в руки Советов. Несмотря на эти предосторожности, критика Троцкого была встречена аудиторией очень холодно и прерывалась возгласами: «Это мы слышали от большевиков!», «Нам нужна демократия, а не диктатура!»[977].

   В Совете, однако, Троцкий выступал нечасто. 13 мая при обсуждении вопроса об участии социалистов во Временном правительстве он заявил, что «сомнения, привезенные из-за границы, должны ли социалисты идти во Временное правительство», не рассеялись, а укрепились[978]. 25 мая он дебатировал в прениях по докладу Церетели, который вместе со Скобелевым ездил перед этим в Кронштадт для улаживания конфликта с местным Советом, отказавшимся подчиняться центральным властям, в частности Временному правительству. Из числа членов Совета только Троцкий счел возможным признать правильной кронштадтскую резолюцию в том смысле, что она отнюдь не означала «отложения от России», как полагал Церетели, а была вызвана недовольством политикой Временного правительства, которое не проводило «энергичной чистки» представителей старой власти, в частности в Балтийском флоте. В то же время сам Троцкий считал неверным неподчинение кронштадтцев центральной власти и энергично протестовал против распространявшихся слухов, приписывающих ему участие в составлении резолюции Кронштадтского Совета[979].

   Значительно более существенным для Троцкого было определиться с партийно-политической принадлежностью, которая соответствовала бы его позициям, позволяла бы играть руководящую роль и проводить соответствующую агитационную и организационную работу. У Троцкого не было своей организации в Петрограде. Он счел наилучшим вариантом присоединиться к группировке, которая официально называла себя Петербургским межрайонным комитетом объединенных социал-демократов интернационалистов, но которую, особенно ввиду ее длинного и неуклюжего, да и не вполне четкого наименования, обычно называли межрайонцами или даже межрайонкой. Возглавляла эту организацию, образовавшуюся накануне Первой мировой войны, Межрайонная комиссия, которой руководил до 1916 г. Константин Константинович Кротовский, известный под псевдонимом И. Юренев[980].

   К моменту возвращения Троцкого в Россию межрайонцы придерживались следующих основных принципов: социал-демократическая партия фактически не существует в качестве отдельной, единой партии; имеющиеся социал-демократические фракции и группы очень слабы; рабочие крайне нуждаются в объединении, в создании единой организации; процесс восстановления партии должен начаться снизу; организаторы фактически новой партии должны приступить к своей работе по объединению социал-демократов, начав со сплочения революционеров вокруг пролетарского ядра. Межрайонцы в основном поддерживали лозунги большевиков, за исключением лозунга превращения империалистической войны в гражданскую[981].

   Еще в начале 1915 г. представитель межрайонцев А.Л. Попов посетил Западную Европу. Он встретился с Троцким и договорился с ним о совместной работе, в частности об участии Троцкого в планируемом межрайонкой журнале[982]. Численность межрайонной организации к началу Февральской революции составляла несколько сот человек, но к середине 1917 г. возросла примерно до 4 тысяч, главным образом за счет возвратившихся эмигрантов, бывших заключенных и ссыльных. Быстрый рост межрайонки был обязан в первую очередь тому, что в ее состав вошел Троцкий, который, не заняв официального поста, стал естественным ее руководителем с самого момента присоединения, которое произошло уже в первые дни после его возвращения, и уже 10 мая он вел от имени этой организации переговоры с Лениным о совместных действиях.

   В течение краткого времени к межрайонцам присоединились многие из тех, кто занимал промежуточное положение между большевиками и меньшевиками, включая и деятелей, официально входивших ранее в одну из этих двух фракций, но стоявших на правом ее фланге (у большевиков) или на левом (у меньшевиков). Лишь некоторые были прямыми сторонниками Троцкого, но со всеми из них Троцкий поддерживал товарищеские или хотя бы терпимые взаимоотношения, сотрудничал с ними в издававшихся ранее печатных органах. Имеются в виду Луначарский, Мануильский, Иоффе, Володарский, Урицкий и др. По словам историка И. Дойчера, это была «блестящая политическая элита»[983], но их организация, крайне малая по численности, не была в состоянии действовать самостоятельно и не могла идти ни в какое сравнение с большевиками, набиравшими все бо?льшую силу.

   Межрайонная группа явочным порядком захватила довольно обширное помещение Общества спасения на водах по улице Садовой, 50, где в основном и работал Троцкий в те немногие часы, когда он не участвовал во всевозможных заседаниях или не выступал на митингах и собраниях[984]. По своим установкам межрайонцы в начале революции были близки к тем правым большевикам (Каменев, Сталин и др.), которые выступали за условную поддержку Временного правительства и оказание на него давления с целью заставить его углублять революционный процесс. Еще до приезда Троцкого большевистская организация Петрограда предложила межрайонцам объединение. Но вопрос находился в подвешенном состоянии, отчасти из-за того, что межрайонцы с нетерпением ожидали прибытия Троцкого, чтобы предложить ему возглавить свою организацию. Не случайно именно их представители (вместе с большевиками) поспешили встретить прибывшего в Петроград Троцкого.

   Позиция Троцкого в мае – июне 1917 г. была двойственной. Он действительно выступал за объединение, но такого курса придерживался и ранее. Теперь же, стремясь к объединению левых социал-демократических сил, он вначале не торопился предложить свои услуги большевикам, и Ленину в особенности. Ленин со своей стороны почти сразу после возвращения Троцкого увидел в нем весьма полезный инструмент политической агитации и организации в духе тех идей, которые были выражены в «Апрельских тезисах» и с большой натугой утверждены Апрельской конференцией большевиков. Ленин считал весьма целесообразным объединение с межрайонцами, но ни в коем случае не как с равными партнерами, а путем их вступления в большевистскую партию. Для Троцкого же это означало, что в большевистской партии он займет пусть не второстепенную позицию, но уж точно не равную ленинской. В то же время у Троцкого, скорее всего, не было искренней, внутренней надежды на объединение межрайонцев с большевиками на равных – очень уж разными были весовые категории тех и других. С одной стороны, действовала партия, имевшая организации по всей стране и насчитывавшая приблизительно 200 тысяч членов[985], с другой стороны, местная, в основном интеллигентская, группа – максимум в несколько тысяч человек, которая, хотя и увеличивалась, но имела естественные, причем весьма небольшие, пределы роста.

   10 мая[986] Ленин совместно со своими ближайшими сотрудниками Зиновьевым и Каменевым посетил конференцию межрайонцев и предложил им план действий, направленных на подготовку слияния всех левых интернационалистических групп в единую партию. Ленин при этом не упоминал, что речь идет о фактическом вступлении в большевистскую партию, но это подразумевалось и вытекало из контекста выступления и подготовительных заметок к нему. Ленин предложил, что в редакцию «Правды» будет введен один представитель Межрайонной комиссии, что два ее члена и, возможно, один представитель меньшевиков-интернационалистов войдут в Организационную комиссию по созыву партийного съезда, который намечалось созвать через шесть недель. На этом съезде предполагалось обсудить все спорные вопросы, поднятые в большевистской прессе (именно в большевистской, а не в социал-демократической прессе вообще).

   Из того, что Ленин предлагал созвать именно большевистский съезд, в котором должны были участвовать межрайонцы, а также другие близкие к большевикам группы, было ясно, что он стремился к поглощению этих групп большевиками. Троцкий и другие руководители межрайонцев высказывали довольно сдержанное, хотя в целом положительное отношение к внесенным Лениным конкретным предложениям, однако не торопились их немедленно и тем более безоговорочно принимать.

   Троцкий выступал на совещании по крайней мере дважды. Он предостерегал межрайонную группу от немедленного и безоговорочного присоединения к большевикам и считал необходимым в преддверии общепартийного съезда «не растворить» межрайонную группу. Он выразил весьма сдержанное, не слишком одобрительное отношение к политике военного пораженчества, которая проводилась большевиками, хотя и заявил, что пораженчество лучше, чем пацифизм, что это «м[еньшее] зло» – но все же зло. Он считал, что революция находится на «национально-демократическом» уровне, а не на «интернационально-пролетарском», что на этом уровне возможна диктатура пролетариата и крестьянства, которая носит буржуазный характер, а не пролетарско-социалистический. По всей видимости, Троцкий призывал к тому, чтобы превратить революцию в «интернационально-пролетарскую». «Большевики разбольшевичились, – заключил Троцкий, – и я называться б[ольш]е[ви] ком не могу». Троцкий имел в виду утрату большевиками, по крайней мере частично, их интернационалистическо-революционного характера, их тенденцию к превращению в национальную, хотя и крайне левую, партию. При этом Троцкий утверждал, что «русский б[ольшеви]зм интернализируется», то есть указывал на международное влияние большевизма, появление в западных социал-демократических партиях групп, по своим установкам близких к большевикам. Наконец, касательно Организационного бюро по созыву съезда Троцкий предложил включить в него, кроме представителей тех групп, о которых говорил Ленин, польских, латвийских и других национальных социал-демократов[987].

   Встреча 10 мая не дала непосредственного результата. Но все-таки это был первый, хотя и робкий шаг на пути вхождения Троцкого в большевистскую партию, шаг немаловажный, фактически определивший вектор его дальнейшего политического поведения. 30 мая на заседании столичного комитета большевиков Ленин объявил о намечаемой договоренности с межрайонкой и о «привлечении т. Троцкого к изданию популярного органа». Издание популярной газеты – сложный проект и требует большого опыта, заявлял Ленин, объясняя намерение использовать недавнего злейшего врага. «Поэтому ЦК и привлекает к участию в постановке популярной газеты т. Троцкого, сумевшего [в 1905 г.] поставить свой популярный орган «Русскую газету»[988].

   И все же политически Троцкий в первой половине 1917 г. (точнее говоря, до середины июня) продолжал считать себя циммервальдовцем, имея в виду прежде всего то, что он придерживался курса на восстановление Интернационала на базе тех принципов, которые были сформулированы Циммервальдской конференцией. В печатном органе межрайонцев «Вперед», в газете М. Горького «Новая жизнь», в «Известиях» Петроградского Совета он продолжал пропагандировать те идеи, которые многократно высказывал в последние месяцы, прежде всего в нью-йоркской газете «Новый мир». Троцкий резко критиковал непоследовательность Временного правительства, которое, по его мнению, мало что изменило в России со времени свержения монархии, не пошло на проведение радикальной реформы полиции и местной администрации, отказалось от провозглашения республики, отложив вопрос о форме государственного устройства до созыва Учредительного собрания, главное – не решилось на вывод России из войны. Поддаваясь эмоциям, он даже заявил, что Временное правительство импотентно. Но тем не менее не предлагал идти на полный разрыв с ним, не призывал организовывать новое социальное восстание.

   Отстаивал он и необходимость сплочения с меньшевиками-интернационалистами. Мартов писал Кристи 17 июня, выражая даже некоторое удивление, что Троцкий «держится политики – не трогать нас». Более того, после одного из выступлений Юлия Осиповича он «поднялся и нелепо закричал: «Да здравствует революционный социал-демократ Мартов!»[989] Ранее межрайонцы во главе с Троцким, частью меньшевиков-интернационалистов во главе с Мартовым и членами национальных социал-демократических организаций блокировались с большевиками при выборах в районные городские думы Петрограда[990]. Так что в блоке с левыми меньшевиками во главе с Мартовым Троцкий не видел ничего неестественного.

   Новому лидеру межрайонцев удалось выпустить брошюру «Программа мира»[991], в которой формулировались основные принципы: международные отношения дублируют рыночные отношения – сильные доминируют над слабыми; в ходе империалистических противоречий и войн неизбежны аннексии и порабощения стран; подлинное самоопределение наций может гарантировать только новый мировой пролетарский порядок. В брошюре вновь подчеркивалось приоритетное значение создания Соединенных Штатов Европы на социалистических началах. Автор всячески акцентировал внимание на том, что пролетарская революция не может победоносно завершиться в национальных рамках, что эта задача может быть осуществлена лишь в масштабе Соединенных Штатов Европы.

   При всем неприятии Лениным этого лозунга сами установки перманентной революции теперь были несравненно ближе большевистскому лидеру, чем десятью годами ранее, хотя далеко не по всем вопросам он и теперь готов был согласиться с Троцким. В первую очередь это касалось вопроса о власти. Дело в том, что весной и летом 1917 г. Троцкий считал, что взятие власти Советами было бы преждевременной акцией, тогда как Ленин выдвигал лозунг «Вся власть Советам». Но Ленин и Троцкий подразумевали под властью Советов разное. Для Троцкого этот лозунг означал действительную передачу власти Советам – не Ленину и большевикам, а Советам, во главе которых Троцкий уже стоял в 1905 г. И не без оснований надеялся занять этот пост в 1917-м. Лозунг «Вся власть Советам» во главе с Троцким означал «Вся власть Троцкому». Но во главе Советов пока что стояли умеренные социалисты, ведомые авторитетным меньшевиком Чхеидзе. Бороться за власть с ним Троцкий не планировал. Он намеревался выждать, пока в силу исторических обстоятельств – дальнейшей радикализации масс и революции, на что очевидным образом рассчитывал Троцкий, – власть упадет к нему в руки сама. По всем этим причинам он и считал выдвинутый Лениным лозунг пока преждевременным.

   По мысли Троцкого, на первом этапе левые социал-демократические силы должны были завоевать в Советах большинство (и проголосовать за Троцкого как своего лидера). До этого Советы, не претендуя на прямую власть, должны были осуществлять самый бдительный контроль за деятельностью Временного правительства[992] (то есть подвергать правительство постоянной критике и толкать влево). Ленин же понимал, что перехват власти Советами на нынешнем этапе создаст бесконтрольную ситуацию и увеличит шансы большевиков на захват с помощью Троцкого власти в Петроградском Совете, а через это – во всей столице.

   Позиция Троцкого, как и всей межрайонки, была близка установкам той группы большевиков, доминировавших в Петроградской организации (ими руководил Каменев), которые до приезда Ленина в Петроград были подвергнуты Лениным критике и вынуждены были отказаться от своего мнения на Апрельской партийной конференции большевиков. С их помощью Троцкий уверенно восстанавливал позиции в этом самом революционном органе революции. Он сотрудничал в трех газетах: «Известиях» (органе Совета), «Вперед» (печатном органе межрайонцев, который стал выходить в начале июня) и в газете М. Горького «Новая жизнь». Особое внимание он уделял выступлениям на митингах, перед народом. В те месяцы, когда Россия внезапно, в течение нескольких дней, стала страной абсолютной свободы слова (для либералов и левых радикалов), Троцкий оказался именно тем персонажем, который был наиболее востребован массами. Он выступал в Совете, ездил в Кронштадт, где его речи с восторгом встречали революционные моряки. Он часто выступал в петроградском цирке «Модерн». Луначарский дал буквально восторженное описание его выступлений в этом цирке: «Я считаю Троцкого едва ли не самым крупным оратором нашего времени. Я слышал на своем веку всяких крупнейших парламентских и народных трибунов социализма и очень много знаменитых ораторов буржуазного мира и затруднился бы назвать кого-либо из них, кроме Жореса… которого я мог бы поставить рядом с Троцким… Эффективная наружность, красивая широкая жестикуляция, могучий ритм речи, громкий, совершенно не устающий голос, замечательная складность, литературность фразы, богатство образов, жгучая ирония, парящий пафос, совершенно исключительная, поистине железная по своей ясности логика – вот достоинства речи Троцкого»[993].

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Майкл Шапиро.
100 великих евреев

Игорь Мусский.
100 великих диктаторов

Наталья Юдина.
100 великих заповедников и парков

Дмитрий Самин.
100 великих вокалистов

Эжен Эмманюэль Виолле-ле-Дюк.
Осада и оборона крепостей. Двадцать два столетия осадного вооружения
e-mail: historylib@yandex.ru
X