Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
под ред. В.В. Фомина.   Варяго-Русский вопрос в историографии

Готицизм как реакция на антиготскую пропаганду итальянских гуманистов

Антиготская пропаганда, которую Свеннунг назвал оборотной стороной гуманизма - eine Kehrseite - и определил как «предание итальянскими гуманистами проклятию всего готского, иначе германского...»42, сложившись в устойчивую историографическую традицию итальянского гуманизма, задевала человеческое достоинство многих европейских народов. Так, например, даже испанская аристократия, невзирая на культурно-языковую близость к итальянцам, гордилась своим происхождением от визиготов43. Эта этногенетическая традиция пронизывала всю средневековую испанскую историографию. Мотив о победоносных вестготах - выходцах из легендарной Скандии/Скандцы и основоположниках испанского королевства, доминировал во всех известных исторических трудах Испании на протяжении веков: от энциклопедических и исторических трудов архиепископа Исидора Севильского (560-636), таких как «Historia de regibus gothorum», и до «Historia gothica» (1247) архиепископа Толедо Родриго Хименеса44.

Но больше всего мишенью антиготских нападок итальянских гуманистов осознавало себя немецкоязычное население Священной Римской империи, т. е. население Германии, а также ощущавшие своё родство с ним представители образованных слоёв скандинавских стран. В этой среде с конца XV - начала XVI в. и стало складываться интеллектуальное движение протеста, в русле историко-филологической мысли оформившееся как готицизм. Много позднее, не ранее, чем через столетие, когда в рамках готицизма окончательно сложился миф о величии готско-германского прошлого, в этот идейный спор втянулись сначала представители английской общественной мысли, а затем и французской45. Попутно стоит отметить, что препирательства между представителями итальянской гуманистической историографии и сторонниками готицизма стали фоном для ещё одного идейного противостояния в Западной Европе, а именно, славяно-германского. Надо сказать, что в русле ренессансной исторической традиции стали создаваться работы и обобщающего характера, стремившиеся охватить прошлое многих европейских народов, в том числе, и славянских, также включившихся в исторические дебаты. Для представителей готицизма стремление защитить историческое прошлое германских народов от критики итальянских гуманистов вылилось в упорное желание отыскать объект, на который можно было бы в свою очередь перенести обвинения в варварстве, темноте, неспособности к цивилизованному развитию. Такой объект был отождествлён со славянскими народами, и начался пресловутый германо-славянский спор, не закончившийся и сейчас. Сам по себе этот спор - целиком и полностью порождение западноевропейской идейной традиции. Характеризуя ответную реакцию на антиготское оплёвывание, проявившуюся в Германии в указанный период, Свеннунг отмечал, что ревностное изучение античных авторов, благодаря которому итальянцы открыли миру величие древнеримской империи, уничтоженное германцами, сменилось не менее ревностным изучением в немецкой среде немецких источников или источников, с помощью которых можно было бы ослабить или полностью опровергнуть обвинения итальянских гуманистов. Так, европейскому миру были заново открыты сочинения Тацита и Иордана46. В Германии получило развитие негативное отношение ко всему итальянскому или римскому47.
Одним из первых исторических произведений, возвеличивших германскую древность, стало произведение Франциска Иреника под названием «Germaniae exegesis», появившееся в 1518 году. В нём автор прославлял высокие моральные качества, отличающие германские народы: братскую любовь друг к другу, геройский дух - созидатель сильных держав в Европе, вечное преклонение перед мудростью и справедливостью, постижение христианского учения ранее других народов. В силу этого германцы провозглашались законными наследниками Римской империи. По замечанию шведского историка Курта Юханнессона, Иреником были сформулированы идеи, заложившие основы западноевропейского историописания, сохранившие своё влияние до наших дней48.

Я бы несколько скорректировала эти слова и сказала, что Иреник заложил основы готицизма, которые стали становым хребтом значительной части западноевропейской историографии, пронесшим через века мысль о германских завоеваниях как причине возникновения государственности в Европе. Интересно, что Иреник обсуждал план своего труда с другими немецкими историками, и по требованию Виллибальда Пиркхеймера (1470-1530), которого Юханнессон назвал Нестором немецких гуманистов, включил готов в число германских народов, что и оформило идею тождества готского и германского, столь привычную нам, но, по всей видимости, не существовавшую в древности. Кроме того, Пиркхеймер предложил упомянуть и шведов как один из народов «на германских островах»49, что послужило важным стимулом для складывания шведского готицизма. Таким образом, тождественность германского и шведского, сиречь скандинавского, которым с такой лёгкостью оперируют современные норманисты, является не естественным результатом исторического развития, а - рукотворным произведением учёной среды Германии XVI века.

Немецким автором, оказавшим особо большое влияние и на шведский готицизм, и на всю североевропейскую историографию, стал немецкий историк и богослов Альберт Кранц (1450-1517). Кранц был уроженцем Нижней Саксонии и в первую очередь, как отмечал исследователь его творчества В.А. Нордман, интересовался историей родного края и историей народов региона Балтийского моря. Благодаря тому, что Кранц часто получал дипломатические поручения Ганзейского союза, а также короля Дании Кристиана I, он бывал и в городах Балтии, и в Риме, и в других европейских городах50. Кранц оставил несколько значительных исторических трудов, среди которых наиболее известны «Саксония» («Die Saxonia»), «Вандалия» («Die Wandalia») и история скандинавских стран «Chronica regnorum aquilonarium», которая в 1545 г. была опубликована на немецком языке под названием «Датская, шведская и норвежская хроника» («Denmärckische, Swedische und Norwägische chronica...») и где значительная часть посвящена истории готов, сведения о которой были почерпнуты, в основном, из сочинений Иордана и Саксона Грамматика. В контексте настоящей главы нелишним будет отметить, что автор «Вандалии», поясняя родство названий «Вандалия»/«Wandalia» и «Ben5eH»/«Wenden» как мест нынешнего проживания славянских народов, упоминает и о таком славянском народе как русские/russi. Ссылаясь на Плиния и Страбона, Кранц замечает, что «Roxani», «Roxi», «Roxanos» - это древние наименования русских51. Данное рассуждение принадлежало к общеизвестным фактам того времени, что подтверждается «Космографией» итальянского писателя, географа Энея Сильвия Пикколомини (1405-1464), с 1458 г. - папы Пия II. Автор «Космографии», также со ссылкой на Страбона, писал о «северных роксанах» (roxani), отождествляемых с «рутенами» (ruthenos)52. Кроме Пикколомини, о связи имени русских с роксоланами, или, иначе говоря, о русских как о народе с древними восточноевропейскими корнями, со ссылками на античную традицию, писали многие другие авторы: итальянский историк Ф.Каллимах (1437-1496), польский историк М.Меховский (1457-1523), польский историк Дециус (1521), немецкий историк И.Хонтер (1498- 1549), чешский историк Ян Матиаш из Судет (ум. после 1617) и др.53 Не меньший интерес выказывался и к историческому прошлому народов балтийского побережья. После «Вандалии» Кранца о балтийских славянах писали такие историки и писатели как И.Хонтер, С.Мюнстер (1488-1552), С.Герберштейн (1486-1566), Д. Хитрей (1513-1600), Д. Крамер (1568-1637) и др.

Эти сведения приведены для того, чтобы показать, что XVI в. был переломным периодом, когда процесс накопления исторических знаний друг о друге развивался в Европе весьма интенсивно: извлекались из библиотек забытые источники, фиксировалась устная традиция, шёл отбор материала о наиболее существенных исторических событиях европейской истории. Но параллельно нарастала и другая тенденция - тенденция мифологизирования исторического прошлого своих народов, где наиболее активно выступали представители готицизма.
Как уже было сказано выше, немецкая учёная традиция и немецкие историки-гуманисты играли ведущую роль в создании образа единого готско-германского прошлого, оказывая влияние и на страны Скандинавии. Шведские теологи и историки получали образование в немецких университетах. Так, в Ростоке учился «отец шведской истории» Эрик Олай (ум. 1486) - автор «Chronica regni Gothorum» - той работы, где с опорой на традиции испанской средневековой историографии, провозглашалось, что Швеция - это легендарный остров Скандия/Сканца, т. е. прародина готов, завоевавших Рим. В Виттенберге у Мартина Лютера учился известный реформатор шведской церкви и историк Олаф Петри (1493-1552), в работе которого «En swensk
cröneka» («Шведская хроника») было высказано соображение о том, что упоминаемые в средневековых хрониках «nordmen» должны были происходить только из трёх скандинавских стран54. Работы Кранца по истории скандинавских стран стали образцом для таких крупных представителей шведского готицизма XVI в. как Иоанн Магнус (1488-1544) и Олаф Магнус (1490-1557)55. Шведский историк Нордстрём отмечал, что романтика готицизма была формой национального самоутверждения в условиях римско-католической культурной гегемонии. Римское и готическое провозглашались итальянскими гуманистами как антиподы, соотношение между которыми было равнозначно соотношению понятий «культура» и «варварство». «Потомки римлян, - писал Нордстрём, - они не забыли чужеземное владычество в Италии выходцев с Севера, поэтому "готское" стало для них ненавистным эпитетом всего, что было чуждым их латинскому классицизму. Но уже в ранний период поднимается в нас чувство патриотизма против изысканного отвращения гуманистов к готскому имени. ...И тон здесь был задан Юханнесом Магнусом»56.

По единодушному мнению шведских историков, И. Магнус был самой крупной фигурой шведского готицизма57. Большую часть своей жизни И. Магнус провел за пределами Швеции, в европейских центрах гуманизма, где ревностно стремился отстаивать идею древности Швеции и её особую миссию58. И. Магнус с юности посвятил себя духовной карьере и в 1517 г. как полномочный шведский легат был направлен в Рим, где сразу же оказался вовлечённым в водоворот идейного противоборства, царившего в Италии59. В 1517 г. вышел труд польского историка М.Меховского «Трактат о двух Сарматиях», где автор, согласно с античной традицией, упоминал и готов, как народ, живший у Чёрного моря и в Малой Азии, откуда они и начали завоевания и миграции. И. Магнус сразу же отреагировал письмом протеста Мехов- скому, поскольку усмотрел в его работе посягание на идею происхождения готов из Швеции. Приведу несколько фрагментов из этого письма, поскольку в нём хорошо отражены как эмоциональный стимул, пробудивший готицизм вообще, так и две исходные проблемы шведского готицизма: первая - отстоять постулат о том, что Швеция - прародина готов и, следовательно, всех германских народов, второе - найти историческую связь между названием Швеции как королевства свеев и именем готов.

«Нет новости, более захватывающей и пленительной для меня, гота, или если это более отвечает Вашему пониманию, - шведа, чем та, которая знакомит с новым исследованием, затрагивающим происхождение готов, и от которого мы вправе ожидать достоверности и основательности в стремлении достичь ясности в данном вопросе. Я всегда испытывал глубокий интерес к чтению работ исторических писателей и космографов... прежде всего с особым рвением стремился я получить полное знание о том, откуда ворвались в жизнь так называемые готы - этот варварский, несущий гибель и разложение, безбожный народ.
О всеведающий господь! Мы видим, что известнейшие историки и географы античности, упоминая готов, со всей определённостью говорили, что они вышли из королевства Швеции - моей родины.

Если кто-то может опровергнуть свидетельства о том, что эти готы были шведы, то мне бы хотелось, чтобы были приведены истинные или хотя бы надуманные основания. Не раз доводилось мне вступать в дискуссии и споры с чужестранцами о том, какими качествами обладают разные народы. Но как только они узнавали, что я - готский человек, то говорили, что готов надо опасаться, что варварам следует молчать, а славянам - исчезнуть на веки вечные; с выражениями омерзения и проклятиями в адрес отродья этого безбожного народа сообщали они со всей непререкаемостью, что его потомков надо избегать, как змеиное семя. Как можно было, сколько бы это ни томило мою душу, признаться перед чужими или более того - похвалиться тем, что я был готского происхождения? Ибо никому не хотелось выдавать себя, хотя бы даже по имени, не говоря уж - в подражание - за потомков, наследников или сынов греховного племени, жестокого и опасного народа-преступника. Только слабоумный или нищий духом мог бы выказать гордость готским мужеством или вернее, тенью, оставшейся от этого мужества, потому что это превосходит всяческую способность описать или изобразить то, с какой прямо-таки звериной дикостью готы разрывали на куски одну за другой страны, империи, области и храмы, посвящённые как богам, так и героям.

Явно из этих соображений, которые должно понимать, как добродетель, мои вышеназванные предки - готы, когда они приобщились к святым обычаям христианской религии, то, оставляя свои языческие заблуждения и привычки, захотели поменять и своё языческое имя - готы на шведов и решили, что области, которые были известны под именем Готии, с этих времён получили имя Швеции...»60. Меховский опубликовал письмо Магнуса вместе со своим язвительным ответом на него, где написал, что для него очевидно, что его молодой друг начитался рассказов старинных писателей о густонаселённом острове Скандия. Но почему он верит им более, чем своим собственным впечатлениям? По дороге в Рим он мог осознать, насколько мал и беден Скандинавский полуостров. Как же он или другие представители готицизма смогут когда-нибудь доказать, что вестготы и остготы вышли с нынешнего Скандинавского полуострова, из тех его двух областей, которые носят созвучные названия, хотя нет ни одного датского, шведского или готского источника того периода61.
Уничижительный ответ Меховского послужил, возможно, решающим толчком, под воздействием которого И. Магнус обратился к написанию шведской истории или истории о конунгах готов и свеев в духе готицизма. Главными источниками для него стали его шведский предшественник Эрик Олай, прославлявший остров Скандию как прародину готов, завоевавших Рим, и немецкий историк Кранц, также популяризировавший сведения из труда Иордана. Над своим произведением И. Магнус работал до самой смерти в 1544 г., хотя его первый вариант был завершён уже в 1540 году. Опубликовано оно было братом И. Магнуса, Олафом Магнусом под названием «Historia de omnibus Gothorum Sveonumque regibus» в 1554 г. в Риме, в типографии приюта Святой Биргитты (1303-1373), прославленной шведской религиозной деятельницы, скончавшейся в Риме, и причисленной католической церковью к лику святых62. После этого труд Ю.Магнуса издавался в Базеле в 1558 г., в Кёльне в 1567 г. и стал постепенно одним из наиболее популярных сочинений63. Современник Магнуса, датский профессор Ханс Мюнстер с неудовольствием писал в 1559 г. из Лондона, что история о королях готов и свеев раскупается в Лондоне нарасхват, и вместе с этим распространяются среди доверчивых иностранцев беспочвенные вымыслы «великого Гота» (т. е. И. Магнуса), и что датскому королю тоже следует найти автора, способного создать подобный труд о Дании64.

Важно учитывать, что готицизм, зародившись как движение идейного протеста и стремления отстоять достоинство исторических судеб германоязычных народов, с самого начала развивался при активной поддержке правителей этих стран. Так, идеи готицизма крайне интересовали шведских правителей периода Кальмарской унии (уния между Данией, Швецией и Норвегией, существовавшая с перерывами с 1389 г. по 1520-е гг.), поскольку в них усматривалась возможность для культурно-идеологического обоснования стремления шведской знати разорвать Кальмарскую унию и восстановить суверенитет шведской короны. Отыскание и подбор аргументов, которые доказывали бы первенство и особое положение Швеции в реконструируемой древней истории готов, становилось насущной политической задачей. В силу этого небезосновательно предположение о том, что именно по инициативе короля Карла Кнутссона писал Эрик Олай свою историю Швеции на латыни, обращаясь тем самым к учёным кругам всей Европы и придав ей форму хроники готских королей, где исходным пунктом был мотив о готах - выходцах с острова Скандии, взятый у Иордана. Скандия у Эрика Олая безусловно отождествлялась со Швецией. Карл Кнютссон был активным противником королей унии - Кристоффера Баварского (1441-1448) и датского Кристиана I (1457-1464). Для осуществления своих политических амбиций он нуждался в исторической доктрине, обосновывавшей превосходство Швеции среди других скандинавских стран. Героическое прошлое готов как прямых предков королей Швеции и как преамбулы к панораме шведской истории, было созвучно его целям65. При поддержке королевской власти идея Швеции как прародины готов быстро укоренилась в шведской историографии и получила дальнейшее развитие в последующие годы, в частности, при дворе правителя Швеции Стена Стюре Младшего (1512-1520), который также видел в готицизме идеи, полезные для обосновании легитимности независимости шведской королевской власти. И. Магнус был посланцем Стена Стюре в Риме, и отсюда понятна его горячая увлечённость готицизмом, а также та запальчивость, с которой он опровергал Меховского, не принимавшего мысль о Швеции как прародине готов. В качестве посланца шведского правителя И. Магнус отстаивал официальную линию шведского двора66. При короле Густаве Вазе (1521-1560) идея готского происхождения шведских королей стала официальной догмой. Историческая версия И. Магнуса, связывавшая династию Ваза с героическим прошлым древних готов, ласкала воображение представителей этой династии. Труд И. Магнуса сделался официальной историей Швеции вплоть до XVIII в.67

Прекрасной иллюстрацией того, какое огромное значение шведская королевская власть придавала идеям готицизма, рассматривая его как актуальную политическую идеологию, является судьба современника И. Магнуса, вышеназванного реформатора шведской церкви Олафа Петри, и его «Шведской хроники». Поэтому, прежде чем продолжить рассказ об И. Магнусе, сделаю небольшое отступление для краткой обрисовки деятельности этого шведского историка XVI века. Собственно, это ему приуготовлялась судьбой роль первого лица на ниве официальной шведской истории, имея в виду его авторитет одного из наиболее авторитетных шведских проповедников лютеранства и в силу того - его близость к королю Густаву Вазе. Работа была создана в 1530- 1540-х годах68. Но «Шведская хроника» Петри вызвала недовольство короля. В этой работе Петри, по словам шведского исследователя Иорана Сальгрена, обнаружил полное отсутствие национального тщеславия, но в XVI в., пронизанном шовинизмом, его поиски истины не могли быть поняты69. Латвакангас добавил, что в своей хронике Петри опрокинул все основы готицизма70.
Что здесь имелось в виду? Приведу выдержки из «Шведской хроники», где Петри писал: «Следует знать, что в наших шведских хрониках довольно мало достоверных сведений о том, что было в действительности во времена, предшествующие христианству, ибо у наших предков либо мало было, о чём писать, либо совсем не о чем было писать, а то, что было, записывалось при помощи того письма, которое только и использовалось в нашей стране в прежние времена и которое сейчас называется руническими буквами. Если какие записи и были, то они могли вестись только руническим письмом, ибо латинское письмо, которым мы пользуемся сейчас, пришло к нам вместе с распространителями христианства. И когда был принят латинский шрифт, то прежнее письмо оказалось утерянным, а вместе с ним утерянным оказалось всё, что было на нём написано.... Но у нас нет сведений о том, писали ли наши предки что-либо руническим письмом или нет, поскольку до нас дошло очень мало достоверного от дохристианского периода. Датская хроника много рассказывает о том, что было в прежние времена в трёх наших королевствах, заходя далеко вглубь времен. Но вряд ли у неё есть для этого основания, ибо и в Дании совершают ту же ошибку, что и у нас, стремясь отыскать в древней истории великую почесть и награду. Поэтому ужасает мысль, что истина иногда не доходит до нас, а этого писатели хроник должны опасаться пуще всего. ...Понятно, что как в этих трёх королевствах, так и во многих других странах были люди когда-то грубыми и неотёсанными, без понятия о добрых нравах и уменьях. Всему этому мы начали учиться, только став христианами.

Поэтому весьма сомнительно, чтобы у нас прежде было что-либо в письменном виде. Однако хорошо известно, что у наших предков, как у греков и латинов, в обычае были поэтические вирши и сказки, которые слагались о выдающихся мужах, отличившихся подвигами и великими деяниям... (которые) расцвечивались фантазиями и словесами, (которым) приписывались почести и регалии... Те, кто первыми стали составлять датские и шведские хроники, положили в их начало многое из старых россказней, песен и других вымышленных сочинений, оставшихся от прежних времён, и передали всё это письменно, хотя было всё это на самом деле или нет, неизвестно... И поскольку у нас, шведов, нет ни одного старинного исторического сочинения, как у некоторых других народов, то нет у нас достоверного известия как о происхождении нашего шведского народа, так и о том, какой Швеция была вначале. В общеизвестных исторических трудах говорится о Готском королевстве и о том, когда оно было. Но нельзя хоть сколько-нибудь серьёзно думать, что эти рассказы касаются гётов, которые сейчас живут в Швеции. Те старинные готы (хотя такие ли уж и они старинные, как некоторые полагают) или тот народ, который первым стал называться готами, проживал на месте нынешней Венгрии или несколько южнее, и не мог быть тем самым народом, который жил у нас в Швеции, ибо там их страна была ещё с древности, со времени вскоре после Потопа, и об этом есть много письменных свидетельств, И вряд ли они переселились туда из нашей страны, более правдоподобно, если часть их некогда переселилась оттуда к нам с какого-то времени и осталась здесь. Но всё это точно неизвестно, гадательно, нам не определить, что было достоверным в те далёкие времена, поэтому лучше этим не заниматься совсем, чем брести наугад...»71.

Из приведённого отрывка мы видим, что «Шведская хроника» Петри ставила под сомнение основополагающую для готицизма идею отождествления Швеции с прародиной готов и не могла стать тем трудом, который отвечал бы политическим запросам Густава Вазы. Ведь совсем недавно - в 1523 г. - этот шведский король принял в своё управление страну, разорённую и залитую кровью в бесчисленных сражениях и битвах между представителями шведской знати и королями Кальмарской унии - выходцами из Дании, Поморско-Мекленбургского дома или Баварии. Первый период его правления был отмечен рядом крупных восстаний в разных областях Швеции, что было реакцией на ужесточённую налоговую политику, а также на религиозную реформу и введение лютеранства вместо католичества. Для объединения растерзанной страны в функционирующий организм Густаву Вазе, как воздух, нужна была соответствующая идеология, или, как сказали бы сейчас, национальная идея. Мысль о том, что объединяющая национальная идея - это детище национальной истории, представленной картинами славного прошлого народа, уже более полутораста лет осваивалась западноевропейским гуманизмом. Попытки приписать историю древнего народа готов как пролог к шведской истории предпринимались ещё при предшественниках Густава Вазы и уже тогда использовались в обоснование особых политических амбиций шведских правителей, что приходилось под стать общему духу развития в немецкоязычных странах.
Обнаруженная Пиколломини в 1450 г. рукопись труда Иордана была использована в 1470 г. Эриком Олаем в его вышеупомянутой латиноязычной истории готских правителей - выходцев из Скандии/Швеции. С течением десятилетий миф готицизма рос и набирал силу. В 1515 г. рукопись Иордана была впервые опубликована немецким гуманистом Конрадом Певтингером, а в 1519 г. увидело свет первое научное издание «Германии» Тацита, подготовленное эльзасским историком Беатусом Ренанусом. Одновременно теолог и историк Кранц (ум. 1517 г.) создал свою «Датскую, шведскую и норвежскую хронику», где значительная часть, как отмечалось выше, была посвящена истории готов, взятой из рукописи Иордана. На этой базе немецкие историки Иреник, Пиркхеймер и другие стали конструировать схоластическую систему готско-германского единства, в которую были включены и шведы. Готицизм обретал свою легенду, свой концептуальный костяк. В данных обстоятельствах шведскому королю Густаву Вазе просто необходимо было представить «германскому» миру свой исторический труд, который на новом витке готицизма закрепил бы за Швецией сиятельный венец прародины готов и дал бы династии Ваза древние корни. Естественно было ожидать, что такой труд создаст «мастер Олаф» - человек, снискавший доверие короля в роли реформатора шведской церкви. Вместо этого, как было показано, Олаф Петри стал в позицию блаженного правдоискателя и пустился в рассуждения о том, что, дескать, кто ж его знает, что было в древности в Швеции: культуры у нас не было, письменных источников тоже, рифмоплётство одно да руническая письменность, так на ней не очень разбежишься сочинять, а если что и было, так всё это к нам с континента пришло, а не наоборот, от нас - туда.

Неумение понять запросы момента обошлось «мастеру Олафу» дорого: он был обвинён в том, что в своей хронике пытался навеять («jnblase») в умы подданных короля «яд измены» («forgiftigh otrooheet»), и приговорён к смерти72. Приговор не был приведён в исполнение, король помиловал Петри, и он даже продолжил свою карьеру религиозного деятеля и писателя. Но властителем исторических дум шведского общества «мастер Олаф» так и не стал. Густав Ваза запретил печатать его «Шведскую хронику», расценив ей как вредное произведение. После смерти Петри король наложил арест на его архив, подозревая, что там могут находится другие «тайные» хроники неблагонадёжного содержания, которые следует взять под контроль для того, чтобы «этот М.Олуф (как если бы он был величайшим врагом Швеции) не мог бы более выставлять Швецию на осмеяние, оплёвывание и поругание, как он уже сделал, написав эту свою хронику (т. е. «Шведскую хронику». - Л.Г.)»73. Обманувшись в своих надеждах на отечественных историков, Густав Ваза обращает свое внимание на немецких историков. Большой интерес вызвало у него творчество авторитетного немецкого гуманиста С.Мюнстера, основной труд которого «Космография» вышел на немецком языке в 1543 г., после чего переиздавался 45 раз на шести различных языках. «Космографии» Мюнстера многие хотели придать значение продолжения традиций Тацитовой «Германии». Густав Ваза очень интересовался работой Мюнстера и передавал ему свои пожелания написать труд, который вернёт готскому имени тот блеск, который озарял имя готов в трудах древних писателей. Свою «Космографию» Мюнстер посвятил Густаву Вазе74. Около 1550 г. Густав Ваза обратился к герцогу Модены с просьбой сделать для него копию с портрета одного из предков шведских королей, сохранившегося в Италии. Возможно, как считает Юханнессон, имелся в виду портрет Теодерика, Тотилы или какого-то другого остготского короля, и в планах Густава Вазы было создать портретную галерею, которая, что называется, наглядно бы демонстрировала генетическую связь династии Ваза с героическим готским прошлым75.

На этом фоне становится понятным, почему, в конце концов, хроника И. Магнуса о конунгах свеев и готов была принята Густавом Вазой и его преемниками как официальная история Швеции. Здесь важно подчеркнуть, что личные отношения между Густавом Вазой и последним шведским католическим архиепископом Иоанном Магнусом были очень враждебны. В своём труде Магнус не пожалел желчи для критики Густава Вазы, и прочтя труд Магнуса вскоре после его публикации в 1544 г., Густав Ваза с возмущением написал, что Магнус: «...воспользовался случаем и на протяжении всего своего труда только и делает, что чернит, осыпает насмешками и издевательствами без намека на правду, всячески обругивает как всё наше христианнейшее правление, так и мою особу...»76. Однако труд Магнуса заполнял идеологическую лакуну, создавшуюся в шведском обществе, приняв за историческую данность все фантомы готицизма и создав из них грандиозную феерию в качестве пролога к шведской истории. Говоря современным языком, в период правления Густава Вазы хроника Магнуса явилась политически корректным трудом, невзирая на личные выпады против короля, и именно поэтому она была призвана стать официальной историей Швеции и влиять на умы общества страны вплоть до XVIII века. К этому времени барочная пышность изображений готских подвигов стала изживать себя, на смену им стали приходить другие идеологические концепции, в рамках которых определённую роль получила викингская тема, и историческая мысль Швеции, сделав виток, отринула Иоанна Магнуса и вернулась к «Шведской хронике» Олафа Петри. Подробнее об этом будет сказано позднее, а здесь необходимо привести несколько выдержек из труда И. Магнуса, поскольку в них мы обнаружим много идей, легко узнаваемых в трудах современных норманистов.

Главным источником для И. Магнуса является, безусловно, Иордан. Но рассказ у Иордана об острове «Scandzia» весьма скуп. Он кратко сообщает о том, как готы отплыли с острова под предводительством короля Берика (Иордан - единственный автор, который знает Берика), после чего достигли устья Вислы, подчинили или потеснили народы южнобалтийского побережья, а по прошествии многих лет продолжили своё движение к югу. Шведский историк Нордстрём пишет, что из нескольких строчек Иордана И. Магнус создал пространное историческое полотно в жанре свободной фантазии. Три корабля Иордана, на которых готы покинули Скандзу, разрослись у Магнуса в целую флотилию, пара слов о победе над вандалами - в насыщенные подробностями батальные сцены с демонстрацией блистательных побед готов по всему балтийскому побережью от Прибалтики до Мекленбурга, с перечислением имён готских правителей, которых также не знает ни один источник. Под пером И. Магнуса весь регион Балтийского моря превратился в гигантскую готскую державу, управляемую победоносными и могущественными готскими конунгами и просуществовавшую около ста лет, чтобы далее продолжить свою блистательную историю в южных землях, в Причерноморье, где готы стали выступать под именем скифов77.

Смелою рукою вводит Магнус в своё произведение хронологию, облекая её потоками литературного сочинительства: «В год 836 после всемирного потопа Берик был единодушно избран свеями и гётами королём обоих королевств. Он погрузился в мудрые рассуждения о том, как ему управлять этими народами, поскольку различие интересов и запросов разъединяло их. ...Они стали слишком независимы, по своей воле ежедневно предаваясь кровавым битвам, грабительским походам и другим лихим делам. И мудрый предводитель решил покинуть пределы любезного отечества, как только представиться подходящий случай. Но он не хотел и не мог привести свой план в исполнение, принудив к этому оружием или властью.... Поэтому он собрал всех великих мужей и народ на собрание и сказал, что эсты, ливландцы, финны, куры, ульмругии и другие сильные народы, отделённые от готских берегов широким морем, тем не менее за минувшее время набрались мужества и много раз нападали на нас, поскольку видели, что мы ослаблены внутренними раздорами... Если готы хотят сохранить право считаться мужами, то они должны принять решение отнять у этих удалых и закалённых врагов их собственные земли и владения, а их самих обратить в вечное рабство... В конце концов, было принято единодушное решение собрать войско достаточной силы для того, чтобы победить и подчинить неприятельские страны...»78. Воздвигая эти литературные леса, Магнус, как подчёркивает Юханнессон, стремился развеять мнение о том, что часть готов покинула Скандзу из-за того, что её скудная земля не могла прокормить даже небольшой излишек населения: «Глубоко заблуждаются те, кто уверяют, что уход готов произошёл из-за природного неплодородия их земли. И в наше время у нас в стране всего так много, что нигде в Европе не купишь совсем дёшево всё, что человеку нужно для его существования»79. Последнее замечание - явный камешек в огород М. Меховского, попрекнувшего Швецию в вышеприведённом ответном письме Магнусу бедностью и малостью. Но аргументация Магнуса показывает, что в экономике он разбирался ещё меньше, чем в истории.

Следуя за готами в Причерноморье, Магнус плавно вводит в своё произведение историю скифов, свободно преподнося её как историю готов. И вот уже под его пером готы выступают как завоеватели Азии, как соперники древнеегипетских фараонов. Многие известные герои древности, согласно Магнусу, были готского происхождения, но их готские имена оказались искажёнными в последующем исторописании. Например, древнегреческий герой Геркулес вступил в брак с сестрой готского короля Авгой из страха перед готами, которые угрожали ему войной из-за его конфликта с амазонками (амазонки, согласно Магнусу, были готского происхождения). От брака Геркулеса и Авги родился Телеф - герой сказаний о Троянской войне. Имя Телеф, уверяет Магнус, искаженное греками готское имя Елефф, которое до сих пор встречается в Швеции. Но потом к нему подставили букву т, что сделало готское имя неузнаваемым80. Однако по характеру Телеф - настоящий гот, поскольку он - мужественный и непобедимый, унаследовавший готский характер от своей матери81. Таким образом, Телеф причислялся к готским королям и возводился в предки королей Швеции. Подобная методика была типична для готицизма вообще, как шведского, так и немецкого.
Миф о Телефе в связи с поисками древних готских героев привлекался и Кранцем в его «Датской, шведской и норвежской хронике». Кранц назвал готской женщиной аркадскую царевну Авгу из древнегреческого мифа, используя неточности Иордана в передаче названий стран Мисия в Малой Азии, где разворачиваются события мифа, и Мезия за Дунаем, которую населяли фракийские геты, а позднее - и готы, и при жизни Иордана оставалось ещё готское население, каковое Иордан рассматривал как наследников гетов и, соответственно, как наследников их истории. Магнус же, манипулируя созвучием названий Мисия и Мезия, развернул несколько скупых фраз Кранца в цветистую историю, приписав к готско-шведской генеалогии, кроме Телефа, заодно и его сына, мисийского царя Еврипила. По словам Нордстрёма, Магнус смешал воедино разрозненные детали из Иордана и Кранца и развил их в фантастическую картину героической готской истории82. Этот приём, т. е. манипуляция созвучными топонимами или именами (здесь Мисия-Мезия, Телеф-Елефф), которые с помощью незамысловатой перестановки букв объявлялись принадлежностью собственного языка и, соответственно, истории, получил большое хождение в рамках готицизма. Ещё раз хочется подчеркнуть, что подобный метод был типической чертой готицизма и в других странах. Так, Нордстрём приводит пример из испанской историографии времён Карла V (1500-1558), когда «рискованные этимологии» использовались некоторыми историками для того, чтобы с их помощью можно было возводить, например, «испанские имена к блестящим римским родам...»83.

Все эти примеры показывают, что готицизм уже с самого начала не имел научного характера. Рождённый духом протеста против нападок итальянского гуманизма, также злоупотреблявшего использованием исторических источников в политико-идеологических целях, готицизм дал начало историческому мифотворчеству самых необъятных масштабов, когда известные источники стали препарироваться и домысливаться с безграничной фантазией в угоду схоластических версий. При этом вырабатывалась определённая методика. Когда не хватало собственных материалов и источников для сооружения исторической конструкции, то совершался рейд в чужую историю, материалы и источники которой объявлялись своими и начинали осваиваться для собственного историописания. В приведённом выше примере И. Магнус, следуя за Кранцем, свободно и деловито использует древнегреческие источники как материал для истории древнешведских королей. Другим примером подобного рода является история тракийских и фракийских народов, называемых греками общим именем гетов. Она, как известно, использовалась уже Иорданом для реконструкции готской истории, но с ещё большей свободой заимствуется Магнусом для его фантазийной истории гото-шведских предков. В частности, материалы из этой истории привлекаются Магнусом для того, чтобы снять с готов обвинение итальянских гуманистов в варварстве. Магнус стремился доказать, что готские предки прославились не только воинской доблестью, но своей духовной культурой и религиозными традициями.

И в этом контексте он приводит историю прославленного Замолксиса - ученика Пифагора, ставшего объектом почитания у гето-даков. Логика Магнуса понятна: он идёт вслед за Иорданом, предложившим гетов считать готами, поэтому гето-дакийский Замолксис является для Магнуса законным персонажем готской истории и предком шведов. Имея в виду Замолксиса и его проповеди в русле пифагорейской школы о переселении душ, Магнус провозглашает: «Надёжные лица засвидетельствовали, что готы много больше других народов были прославлены своей премудростью и разумением, и уже на заре истории приняли от высокоученых мужей идею о бессмертии души...»84. Мысль о Замолксисе как предке шведов получила дальнейшее развитие у шведских историков XVII века. Нордстрём приводит высказывание известного шведского историка Иоанна Мессениуса (1579-1636), который в 1614 г. назвал Залмоксиса первым шведским законодателем («...primas ferme Suecorum Gothorumque Leges a Zamolxe conditas...»)85. Особого расцвета, по словам Нордстрёма, подобные фантазии достигли в русле рудбекианизма, сохранявшего место влиятельного течения западноевропейской исторической мысли до середины XVIII века. Ещё шведский поэт и литератор О.Далин (1708-1763), опубликовавший в период 1747-1761 гг. трёхтомную историю Швеции, причислял Залмоксиса к предкам шведов86.
Римская история также не избежала попыток Ю. Магнуса «объединить» её с готской, каковая для него была идентична шведской истории. Так, он доказывал, что римский Марс, по сведениям некоторых античных авторов, был рождён среди гетов, т. е. среди готов и, следовательно, Марс - готского происхождения. Поэтому, согласно Магнусу, в римском Марсе следует видеть никого иного, как Одина87.

Взгляды Магнуса стали методологической основой для многих поколений шведских историков. Например, пастор Якоб Гислонис (ум. 1590) в кратком историческом компендиуме по мировой истории «Chronologia seu temporum series...», опубликованном после его смерти в 1592 г., сообщал, что «готы или шведы» пришли из Скифии в Скандинавию, а оттуда расселились по разным землям и назвались разными именами88. Финский историк Латвакангас отмечает, что Гислонис, опираясь преимущественно на Магнуса, даже набрался смелости снабдить свой сомнительный исторический материал хронологическими таблицами89. Гислонис называет конкретные даты жизни и славные подвиги некоторых шведских королей, до сих пор не обнаруженных шведской медиевистикой. Так, он сообщал о некоем короле Инго II, который в 900 г.
прошёл огнём и мечом всю Россию вплоть до Дона, или о короле Ингере, который в 937 г. с флотилией в 1000 судов выступил против русского короля90. Следует отметить, что современные шведские историки первым исторически достоверным королём в шведской истории, о котором сохранились биографические сведения, считают Эрика Победоносного (ум. 995 г.)91. Источники о шведских правителях более раннего периода шведской истории, имеющиеся в распоряжении науки, а именно, «Жизнеописание Ансгара», составленное в конце IX в. Римбертом (ум. 888), «Деяния епископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, а также исландские саги не знают ни одного из названных Гислонисом шведских правителей. Из этого следует, что в традициях готицизма сочинялись произведения, которые относились более к литературному жанру, чем к историческому. Но даже в своих хвалебных писаниях Гислонис ни словом не упомянул о таких шведских подвигах как основание древнерусской княжеской династии и древнерусского государства, не названы им были и имена летописных древнерусских князей - всё это ему было неизвестно и выходило за рамки даже его необъятной фантазии. Вот сочинить сюжеты о геройских завоевательных походах - это да, сколько угодно, и всюду, куда только простиралось воображение.

Латвакангас, внимательно изучавший все факты упоминания русской истории в шведской историографии, отметил, что в шведских учебниках по истории, издаваемых в XVI - первой половине XVII в., собственно России никакого внимания не уделялось, разве что в рамках традиционного курса мировой истории, который преподавался, например, в Упсале или в Обо. Эти учебники создавались либо с ориентировкой на античных авторов, либо, беря за основу пособия по мировой истории, использовавшиеся на кафедрах Германии, такие, например, как «De quattuor summis imperis libri tres...» Иоанна Слейдануса (1506-1556), переводились на шведский язык в 1610 г. Эриком Шродерусом под названием «Краткая и весьма полезная история о четырёх величайших и благороднейших державах мира...» («Een kort och ganska nyttigh historia om the fyre högste och förnemligeste regementer uthi werldenne...»), составленная, согласно библейской схеме, по книге пророка Даниила о четырёх мировых державах и четырёх исторических периодах: вавилонском, мидо-персидском, греческом и римском, который, как считалось, продолжался и в XVII веке. Другими пособиями были хроника мировой истории, написанная немецким математиком и астрономом Иоанном Карионом (1499-1537), и дополненная известным немецким теологом и сподвижником Лютера Филиппом Меланхтоном (1497-1560). Таким образом, немецкая традиция XVI-XVII вв., или шире - традиция общеевропейская, которой следовала и Швеция, в рамках своих знаний о мировой истории ничего не знала о связи Швеции с древнерусской историей. Имя русов упоминалось либо в контексте произведений готицизма о «мировых» завоеваниях гото-шведских королей, либо в трудах обобщающего характера с указаниями на генетическую связь московитов с роксоланами (Карион). Сражения против русов упоминались часто вкупе со сражениями против датчан, что наводит на мысль о существовании русов и по соседству с датчанами.

Более того, в это же время публиковались работы немецкоязычных авторов, где говорилось о варягах как населении Вагрии92. В данном контексте уместно упомянуть одно сообщение в «Космографии» Мюнстера. В его труде представлено множество сведений как о землях и народах Европы, так и о наиболее значительных европейских правителях и династиях. Среди прочих правителей был назван Мюнстером и древнерусский князь Рюрик, призванный в Новгород из народа вагров или варягов, главным городом которых был Любек («...aus den Folckern Wagrii oder Waregi genannt, deren Hauptstatt war Lübeck»)93. Отождествление Мюнстером варягов с ваграми, причём дополненное упоминанием их главного города Любека, не вызвало в европейских образованных кругах никаких нареканий, из чего проистекает вывод: в XVI в. в европейской исторической науке ещё не существовало идей о «германстве» варягов. Это тем более очевидно, что Мюнстер был крупным учёным своего времени, Мюнстер был знатоком исторического прошлого Германии, основной задачей труда Мюнстера было отыскание фактов, которыми можно было бы прославить германское имя, и Мюнстер не знал никаких варягов, связанных с «германским» именем. О варягах как ваграх писал и современник Мюнстера, дипломат Сигизмунд Герберштейн: «...Русские вызвали своих князей скорее из вагрийцев или Варягов...», издавший свои «Записки» через несколько лет после выхода в свет труда Мюнстера94.
Латвакангас обратил внимание на то, что в трудах немецких историков Слейдануса, Меланхтона, Кариона и др. маститых авторах трудов в области общеевропейской истории, издававшихся в одно время с работами Мюнстера и Герберштейна, не оспаривались сведения о варягах как ваграх, а происхождение русских не связывалось со Швецией95. Сведения о варягах Рюрика как выходцах из Вагрии встречались во многих работах западноевропейских авторов рассматриваемого периода. Среди наиболее известных следует назвать имя ректора городских училищ в Новом Бранденбурге/Мекленбурге и Фленсбурге/Шлезвиге Бернгарда Латома (1560-1613). Он написал труд «Genealochronicon Megapolitanum» (1610) по истории Мекленбурга, включая генеалогию Мекленбургской герцогской династии, которая охватывала и правящие роды Вагрии и Ободритского дома, одним из представителей которых, согласно Латому, был князь Рюрик, сын вагрского и ободритского князя Годлиба96. Генеалогические изыскания Латома были продолжены его соотечественником И.Ф.Хемницем (1611-1689), подтвердившим сведения Латома. Вагрское происхождение Рюрика не подвергалось сомнению и в работах немецких авторов XVIII в., в частности, таких, как знаменитый философ и математик Г.-В.Лейбниц, составители генеалогических таблиц И.Хюбнер, Ф.Томас, историки Г. Клювер, М. Бэр, Д. Франк, С. Бухгольц и др.97

Данные о Рюрике, призванном от варягов/вагров, сообщались и другими западноевропейскими авторами, например, французским историком и натуралистом К.Дюре (ум. 1611) в его «Всеобщем историческом словаре», польским хронистом М. Стрыйковским (род. 1547), главой посольства Священной Римской империи в Москву в 1661-1662 гг., дипломатом А. Майербергом в его книге «Путешествие в Московию», прусским историком XVII в. М. Преторием и др.98 Иными словами говоря, княжеское вагрско-ободритское родословие Рюрика относилось к числу общеизвестных фактов вплоть до середины XVIII в., когда под влиянием исторического догматизма, овладевшего историософией эпохи Просвещения, были преданы анафеме некоторые источники, не подходившие под модные теории, в том числе и источники о родословии Рюрика. Однако память о Рюрике из Вагрии-Мекленбурга продолжала существовать в устной традиции, что свидетельствует о глубоких местных корнях этих сведений. Доказательством тому служат материалы французского исследователя фольклора К. Мармье, записавшего в первой половине XIX в. во время путешествия по Мекленбургу устное предание о трёх сыновьях князя Годлиба, призванных в Новгород на правление99. Записи Мармье хорошо известны, но от них принято небрежно отмахиваться. Подобное отношение к сведениям устной традиции, касающихся русской истории, достаточно типично и свидетельствует о неадекватности восприятия именно древнерусских источников. Никому не приходит, например, в голову подвергать сомнению значение записанной в XIX в. «Калевалы» как исторического источника. Записи Мармье - это этнографический источник, который тем более интересен, что зафиксированная им устная традиция подкрепляется данными самых разнообразных письменных источников.

Зачисление варягов Рюрика в «германцы» началось в XVII в. как результат всё нараставшей в рамках готицизма склонности к мифологизации истории. И первый шаг в этом направлении был сделан именно в шведском обществе, более столетия воспитывавшемся на идее особого величия Швеции в древности как прародины готов - «кузницы народов и матери племён». До немецкоязычной традиции эта идея дошла только к началу XVIII в., уже под влиянием рудбекианизма, который постепенно вытеснил автохтонное знание о варягах как о ваграх. Прежде чем переходить к рассмотрению рудбекианизма, обобщу те тенденции мифологизирующего характера, которые берут начало в готицизме.
- В рамках готицизма конца XV-XVI вв. имя германцев (которое у Тацита было общим названием группы народов, а не именем носителей отдельной семьи языков), с одной стороны, закрепилось за немецкоязычным населением Священной Римской империи и «понятие "Germanus" было приравнено к понятию "deutsch"...»100, а с другой, было отождествлено с древним готским именем, и, соответственно, распространено на народы скандинавских стран, претендовавших на прародину готов. В силу этого, к германо-готскому имени добавилось постепенно и «норманское», под влиянием шведской историографии, восходившей к Олафу Петри, заявившему сугубо декларативно, что нордмен из средневековых источников - обязательно выходцы из Швеции, Дании или Норвегии. Вот это трансформированное в духе учёности XVI в. понятие «готско-германско-норманнского начала», олицетворявшего идею никогда не существовавшего общегерманского «племени», стало использоваться для реконструкции древнейших периодов европейской истории, что открыло простор произволу в толковании источников и умозрительности в построении концепций.

- Под влиянием готицизма в западноевропейской науке закрепилась идея северной прародины готов, конкретно отождествляемой со Швецией, что шло вразрез с данными античных источников, согласно которым «первая Gutthia - Γοτθία античной этнографии, в любом случае, находится на Чёрном море, будь то в Крыму, на Керченском полуострове или, что наиболее вероятно, в сегодняшней Румынии»101. Это породило традицию отбрасывать как недостоверные те источники, которые стали на пути догмы, что в современной науке проявляется в норманизме.
- Приверженцы готицизма развили способность к истории своей страны приписывать историю других народов древности или раннего Средневековья. При этом общеизвестные классические источники просто стали объявляться «принадлежностью» собственной истории, «неузнанной» ранее в силу искажения имён, названий и пр. составителями хроник и других источников.

Вся эта методика мифотворчества, сложившаяся в готицизме XVI в., получила буйное развитие в шведской историографии XVII в., породив течение рудбекианизма, которое вышло за пределы Швеции и сначала привольно растеклось гулливым потоком, поразив и западноевропейскую историческую мысль эпохи Просвещения, но со второй половины XVIII в. стало замирать и постепенно с тихим журчаньем ушло в песок забвения, получив вечную стоянку среди диковин и причуд фантазии, порождённых историческими утопиями. Однако ничто не исчезает бесследно, даже произведения духовной жизни. Они также, как и живые организмы проявляют способность к мутации и приспособлению к изменившимся условиям окружающей среды. Так, часть «причуд фантазии» рудбекианизма оказывается узнаваемой во многих аргументах норманистов. В этой связи изучение этого историографического феномена имеет сугубо актуальное значение, поэтому рудбекианизму будет посвящён следующий подраздел данной работы. Но и готицизм не канул бесследно в Лету, растворившись в рудбекианизме. В начале работы на конкретном примере было продемонстрировано, как фантазийные образы готицизма «перекочевывали» в работы Вольтера, и как они, осенённые авторитетом представителей французского Просвещения, получали свободное плавание по общеевропейской исторической мысли, не будучи научно выверенными концепциями. Я хочу закончить рассмотрение готицизма и его влияния на современный норманизм, приведя ещё один пример, который я нашла в статье В.Я. Петрухина «Легенда о призвании варягов и балтийский регион»102.
Рассуждая в этой статье о летописном сказании о призвании варяжских князей в традиционном для норманизма духе, Петрухин приводит, среди прочего, такую аргументацию: «Можно спорить о содержании "ряда" с призванными князьями, но невозможно исключить скандинавов из жизни Новгорода и балтийских центров: Волин поморян входит в зону скандинавской колонизации, как и Дублин в Ирландии (город стал объектом норманнской агрессии с началом эпохи викингов в конце VIII в., как и Англия); упоминавшийся Рюген и устье Одера также были колонизованы в эпоху викингов - существенно, что скандинавы оседали в формирующихся городских центрах. На круглом столе по проблемам варягов на Балтике обсуждался вопрос о возможности поисков истоков летописных варягов не собственно в Скандинавии, а на южном славянском побережье, колонизованном скандинавами. При этом А.А. Гиппиус подчёркивал безосновательность сближения племенного имени вагры с названием варяги...»103.
Утверждение о колонизации южнобалтийского побережья скандинавами неустановленного происхождения в викингский период (согласно шведской хронологии, с рубежа VIII—IX вв. и до рубежа XI—XII вв.) не подкрепляется в статье ссылками на источники, иначе явилось бы открытием сенсационного характера. Поскольку до сих пор было известно, что в раннее Средневековье направление колонизации южнобалтийского побережья шло с востока - при заселении региона славянскими племенами в V-VII вв., а затем - с юга, в русле политики польских правителей, направленной на присоединение Поморья к польскому государству, и в русле миграций немецкоязычного населения из прирейнских областей под главенством саксонских герцогов - в Мекленбуржье. Как видно даже из приведённого в данной главе материала, по истории южнобалтийских земель накоплено достаточно много информации и источников. Хорошо известны взаимоотношения князей, затем герцогов Поморского дома со своими соседями на западе - князьями, а затем герцогами Мекленбурга и королями данов, их войны друг с другом, но также и прочные традиции междинастийных связей и союзов. Куда, в какой период этой истории встраивает Петрухин какую-то «зону скандинавской колонизации», остаётся непонятным. При этом хочется напомнить, что «оседание в городских центрах» не идентично тому понятию колонизации, на которое намекается в статье Петрухина, а именно колонизации как захвату какой-либо страны или края, сопровождаемого эксплуатацией местного населения. Конечно, слово колония имеет несколько значений, в частности, - не только превращение чьей-то земли в подчинённую территорию, но и основание поселения за пределами своей страны, подчиняющееся законам и уложениям той страны, где это поселение возникло. Создание таких поселений было типической чертой городов во все времена и у всех народов (сейчас, например, имеется значительная колония выходцев из Швеции в Лондоне, однако что-то никому не приходит в голову говорить о Лондоне как о зоне скандинавской колонизации).

Но в статье Петрухина, с помощью манипулирования такими выражениями как «объект норманнской агрессии» и параллелей с набегами данов и выходцев с норвежского побережья на Британские острова, проводится мысль именно о колонизации как подчинении территории народу-завоевателю или народу-пришельцу, иначе все рассуждения автора, приводимые в контексте норманистской трактовки легенды о призвании варяжских князей, просто теряют смысл. Что же служит базой для идеи Петрухина (и, по всей видимости, ещё для ряда историков - участников упоминаемого в статье круглого стола) о «скандинавской колонизации» южнобалтийского побережья? Я нахожу только один ответ - традиция, сложившаяся в процессе развития готицизма и восходящая в Иоанну Магнусу. Ну, чем рассуждения Петрухина в XXI в. отличаются от видений в хронике XVI в. Магнуса: прибытие свее-готов в устье Вислы, их победы по всему балтийскому побережью от Прибалтики до Мекленбурга, подчинение народов южнобалтийского побережья? Разве что тем, что Магнус с безудержной барочной фантазией превращает весь регион южнобалтийского побережья в мифическую готскую державу под властью вымышленных свее-готских конунгов, а Петрухин с осторожностью оконтуривает этот же регион как зону скандинавской колонизации, но источников-то ни для того, ни для другого как не было, так и нет. Приведу характеристики современной шведской медиевистики по областям свеев и гётов в викингский период. Обращение к шведской медиевистике тем более уместно, что Петрухин заявляет в своей статье, что «большая часть скандинавских древностей Ладоги и Восточной Европы в целом происходит из Средней Швеции»104.

Ниже я постараюсь показать, почему сторонники норманистских взглядов так привязаны к Средней Швеции или конунгству свеев, а здесь приведу несколько фрагментов из последних работ по истории Швеции средневекового периода, созданных ведущими шведскими медиевистами: одно написано Томасом Линдквистом и Марией Шёберг как учебник для студентов вузов, другое подготовлено при участии и под редакцией Дика Харрисона в рамках нового многотомного издания по истории Швеции. Перечисляя источники, в которых содержатся сведения, имеющие отношения к шведской истории раннесредневекового периода, Харрисон пишет, что большинство западноевропейских хронистов раннесредневекового периода были мало осведомлены о странах на севере Европы, и количество источников очень ограничено.
Среди названных Харрисоном наиболее важных источников «История лангобардов» Павла Диакона (720-800), известного историка, создавшего историю лангобардского народа «Historia Langobardorum». Поскольку предки лангобардов переселились в Италию с севера Европы во второй половине VI в., Павел Диакон касается в своем описании и Скандинавского полуострова близкого к нему периода, но в качестве наиболее интересного материала приводит только сведения о саамском населении («skridfinnarna»), рисуя довольно буколические картины их жизни105. «Житие Ансгара», составленное учеником этого религиозного деятеля Римбертом в 70-80 гг. IX в. - другой важнейший источник по истории Швеции IX в., описывающий как раз земли свеев в викингский период, поскольку Ансгар посетил около 830 г. их торговый центр Бирку с миссионерской целью. И из этого источника мы можем почерпнуть, например, сведения о торговых контактах, связывающих Бирку как с Атлантикой, так и с Прибалтикой106, но не найдём там ничего подобного, что могло бы подтвердить утверждения Петрухина или его коллег по круглому столу о «южном славянском побережье, колонизованном скандинавами».

В частности, известным раскопкам в Гробине (Латвия), которые отождествляются с городом в земле куршей, сожжённом свеями, факт, упоминаемый Римбертом, и на основе которых шведский археолог Б. Нерман, руководивший раскопками в 30-х гг. прошлого века, выступил с рядом утверждений, давших богатую пищу норманизму. Харрисон приводит следующую характеристику, отражающую современный взгляд шведских медиевистов: «Наши познания базируются исключительно на археологических данных и их толковании. Но часто они очень неопределённы, как например, в случае с Гробиным... В Гробине найдены остатки старинной крепости, три поля погребений, остатки поселения, существовавшего в период VII-IX вв. Есть много предметов скандинавского, преимущественно, готландского происхождения. Когда шведские археологи проводили раскопки в Гробине в 1929— 1931 гг., то они предположили, что здесь было скандинавское торговое поселение, основу населения которого составляли выходцы с Готланда и из долины Мэларн (Средняя Швеция. - Л.Г.). Место раскопок было отождествлено с рассказом Римберта о короле свеев Олофе, правителе Бирки в 850-е годы. Согласно Римберту, Олоф совершил военный набег на Курляндию, сжёг город Сиибург и получил дань с жителей города Апулии. Но вообще-то, мы ведь ничего не знаем о языковой или этнической принадлежности населения Гробина. То, что выходцы из восточной Швеции приходили сюда для торговли с местным населением или же прибывали сюда с другими целями, по своей воле или против неё, не говорит нам ничего о количестве скандинавов, проживавших здесь»107.

Хроника Адама Бременского «Деяния епископов Гамбургской церкви» (около 1075 г.) завершает список основных письменных источников по эпохе викингов и содержит, как отмечает Харрисон, много ценной информации о событиях в Дании и о шведских династийных междоусобицах в середине XI в., но полна и весьма сомнительных сведений, к которым надо относиться с изрядной осторожностью108. В контексте данной главы важно отметить, что и этот хорошо известный источник не содержит материалов для вышеприведенных утверждений Петрухина. Короче, как видно из вышеприведённого, письменные источники по эпохе викингов не дают оснований для гипертрофированных выводов о скандинавской колонизации на южнобалтийском побережье. По поводу же таких источников, как эпическая поэма «Беовульф» и исландские саги Харрисон говорит, что современная шведская медиевистика рассматривает «Беовульфа» как сугубо литературное произведение, которое невозможно использовать в качестве исторического источника, а исландские саги - источник, отражающий скорее представление о специфике национального самосознания в норвежском и исландском обществах в позднее Средневековье, а не достоверный исторический материал. В частности, «Перечень Инглингов» - это построение учёных-книжников, не имеющее научного значения109.

Возвращаясь к статье Петрухина, хочу обратить внимание на некоторую курьёзность её тона: «...обсуждался вопрос о возможности поисков истоков летописных варягов не собственно в Скандинавии, а на южном славянском побережье... Гиппиус подчёркивал безосновательность сближения племенного имени вагры с названием варяги...». Создаёт впечатление не научного обсуждения, а поисков компромисса в деловых переговорах: дескать, принимаем южнобалтийское побережье, но возьмите туда наших скандинавов, а вот на вагров мы не согласимся ни при каких условиях. Конечно, ведь если вагры «сблизятся» с варягами, то вся ветхая конструкция готицизма рухнет и погребёт под собой свое норманистское наследие.
Но готицизм - не наука, и методика, разработанная его представителями, также не носит научного характера, и время тут бессильно что-либо изменить.



42Svennung J. Op. cit. S. 59.
43Nordström J. Goter och spanjorer. Till spanska goticismens historia // Lychnos. Lärdomshistoriska samfundets årsbok. - Stockholm, 1971-1972. S. 171-180; SvennungJ. Op. cit. S 21-33.
44Lindroth S. Göticismen // Kulturhistoriskt lexikon för nordisk medeltid från vikingatid till reformationstid. В. VI. - Malmö, 1961. S. 35-36.
45Haslag J. Op. cit. S. 113-190; SvennungJ. Op. cit. S. 62-67, 97-103.
46Johannesson K. Gotisk renassans. Johannes och Olaus Magnus som politiker och histo- riker. - Stockholm, 1982. S. 118; SvennungJ. Op. cit. S. 7-10, 58-59.
47Политические и правовые учения эпохи Возрождения и Реформации. С. 268- 270; Latvakangas A. Op. cit. S. 95.
48Johannesson К. Op. cit. S. 118.
49Ibid. S. 118.
50Nordman V.A. Die Wandalia des Albert Krantz. Helsinki, 1934. S. 11-26.
51Latvakangas A. Op. cit. S. 95-98; Nordman V.A. Op. cit. S. 13-30, 58-59.
52Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Эт- ногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI - начала XVIII века. - СПб., 1996. С. 95-96.
53Там же. С. 97,100, 155, 264.
54Latvakangas A. Op. cit. S. 96-97; Olavus Petri. En Swensk cröneka. - Uppsala, 1917. S. 33-35.
55Johannesson К. Op. cit. S. 40, 80,120-122, 134, 145; Nordstrom J. Johannes Magnus och den götiska romantiken. Akademiska föreläsningar 1929. - Stockholm, 1975. S. 39, 133, 140, 159.
56Nordström J. De yverbornes ö. Sextonhun-dratalsstudier. - Stockholm, 1934. S. 98.
57Johannesson K. Op. cit.; Lindroth S. Op. cit. S. 38; Nordstrom J. De yverbornes... S. 101; idem. Johannes Magnus... S. 5.
58Johannesson K. Op. cit. S. 7.
59Ibid. S. 20-23; Nordström J. Johannes Magnus... S. 20-21.
60Westin G. Johannes Magnus och Miecho-vitas brevväxling om goternas ursprung // Kyrkohistorisk årsskrift. Fyrtionde årgången. Uppsala och Stockholm, 1949. S. 185-186.
61Johannesson K. Op. cit. S. 25.
62Ibid. S. 9; Latvakangas A. Op. cit. S. 99.
63Latvakangas A. Op. cit. S. 98.
64Johannesson K. Op. cit. S. 103.
65Latvakangas A. Op. cit. S. 91-94.
66Johannnesson K. Op. cit. S. 24-25.
67Johannesson K. Op. cit. S. 277; Latvakangas A. Op. cit. S. 104-105.
68Sahlgren J. Förord // Petri O. En Swensk cröneka. Uppsala, 1917. S. I-XI.
69Ibid. S. V.
70Latvakangas A. Op. cit. S. 96.
71Petri O. Op. cit. S. 3. «Nw... skal man weta at i woro Swenska Cröneker finnes ganska lijten rettelse, huru här i rijkit haffuer til-stådt förra än Christendomen hijt kom, ty at woro förfädher haffua antingen lithit eller intit ther om scriffuit, hwar the och noghot scriffuit haffua, thå är thet förkommet med then scrifft som her foordomdags brukades i landet, then man nw kallar rwnebokstaffuer, Haffuer noghot warit scriffuit thå haffuer the wisseliga warit scriffuit met Rwnescrifft, ty at then Lati-niska scrifften som man nw brukar, kom först hijt i landet med them som Christen-domen hijt förde, Och när then Latiniska scriften vptooghs, thå med tijdhen förla-gdes then andra, så förlagdes och alt thet som med them scrifft scriffuit war... Men ware nw ther om huru thet wara kan, hwad woro förfadher noghot scriffuit haffua med theres Rwnescrifft eller ey, thet är jw wist at til oss är ganska liten rettelse kommen, huru här i rijkit tilstodh förra än Christen-domen hijtt kom, Och än thå at then Danska Cröneken mykit föregiffuer hwad fordomdags skal heetas i tesse try rijke skeedt wara, och reknar longt til baka... Ty at i Danmark haffuer warit samma feelet som när oss är, om gambla Historier, och ther wthoffuer seer man wel at allestedes sökies stoor ära och prijs, Ther fore är befruch-tandes, at sanningen är icke framkommen altijdh, then doch aff Crönekoscrffuare-nom mest achtas skulle... thet är wist, at i tesse try rijket, som och i mong annor land, haffuer warit groofft och oförståndight folk, the ther fögö achtat haffua thet som til godha sedher och skickeligheet hördt haffuer, Och begynte endeels thå först lära tocht och sedher, när the wordo Christne, Ther före kan man och fögho vndra ther vppå at the antingen litit eller och intit scriffuit haffua, Thet seer man wel at woro förfädher haffua hafft thet sätt som the Greker och Latiner hade med fabeler och poetiska dichter, så at när noghro merkelige män woro för handenne, the ther manligha gerningar och merkeligit bedrefft hade, om them dichtade the wijsor, Saghor, Rijm... och blomerade them med fabeler och förtekt ordh leggiandes them stora äro och prijs... Doch haffua the som först begynte scriffua Swenska och Danska Cröneker, taghit begynnelsen aff gammul rychte, wijsor och andra sådana blomerade dichter som i landena gonget haffuer, och ther epter haffua the scriffiuit, ty är thet och ganska owist om så skeedt är, eller ey. ...Men epter thet wij Swenske inga gambla historier haffua som vissa äro, så haffue wij icke heller noghor beskeedh ther vppå, hwadan wort Swenska folk kommit är, och huru Swerige är först beseet wordet, Almenneliga historier gifua noogh före om Götha rijke, huru gammalt ther är, Men thet kan ingelunde wara förstondandes om the Göthar som här i Swerige äro, Ty the gamble Göthar (om the ellies så gamble äre som en part meena) the ther först Göthe kallades, haffua boodt ther nw är Vngem, eller och lenger bort, och skal nepligha noghot folk än thå haffua boodt här i Swerige, ty the haffua hafft thär theras säte icke mykit longt epter Noé floodh, så framt alt sant är som om them scriffuit ät, Och ther före kunna the icke haffua then tijd gått här vth aff wor land, wthan wore lijkare at någhre aff them hade med tijden kommet hijtt och boodt här, Doch är thet alt owist, och är ganska wildsamt, vthleeta thet som rettast är i så gammul ärende, och är för then skul better låta thet bestå, än noghot thet owist är föregiffua...».

72Ibid. S. X.
73Johannesson K. Op. cit. S. 270-271. «Och hade samma M. Oluf (om han hade warit Sweriges störste Fiende) aldrig mehr kunnat göra Swerige till håån, spåt och försmädelse, än han nu med thenna sin krönika skrifwande tillbracht haffwer».
74Latvakangas A. Op. cit. S. 117.
75Johannesson K. Op. cit. S. 276.
76Ibid. S. 272. «...Öffver heele boken nästenn, ther honum nogit beqvemeligit tilfälle giffves, laster, häder och smäder uthan all sanning, skäll och bevijs både vårtt christelige regement, så och vår egenn persone...».
77Nordström J. Johannes Magnus... S. 136—140.
78Johannesson K. Op. cit. S. 105: «Berik, somenligt alla svears och göters enhälldiga vilja valdes till kung över båda dessa riken omkring år 836 efter syndafloden, övervägde då klokt på vilket sätt man skulle kunna styra och bevara alla dessa folk, som drogs åt olika håll av så många intressen och begär. Många bland dem... hade blivit ytterst självsvåldiga, när de dagligen fritt hängav sig åt blodiga strider, plundringar och all slags illdåd. Dessa avsåg den kloke fursten att förpassa utom fäderneslandets gränser, så fort ett tillfälle bjöds. Men han ville inte och kunde inte med heder ta till vapen eller sin makt för att genomföra denna plan.... Därför samlade han stormännen och folket till ting. Där framhöll han, att ester, livländare, finnar, kurer, ulmeruger och andra mäktiga folk visserligen skildes från goternas stränder av det vida havet. Men under de gångna åren hade de fattat mod och ständigt gått till angrepp, när de såg hur goternas makt försvagades genom inre tvedräkt. ... Om goterna därför ville anses för män, då borde de heller besluta att beröva dessa övermodiga och ihärdiga fiender deras egna länder och egendomar och kasta dem under oket av evigt slaveri... Till sist blev det ett enhälligt beslut, att man skulle uppställa en här av tillräcklig styrka för att bekämpa och underkuva dessa fientliga länder...».

79Ibid. S. 106. «Här misstager sig åtskilliga, när de försäkrar att detta goternas uttåg ägde rum på grund av landets naturliga ofrktbarhet. Ändå är det ännu i vår tid så överflödande rikt på allt, att man knappast någonstans i hela Europa säljer det människan behöver för sitt uppehälle så billigt...».
80Это рассуждение Нордстрём комментирует в скобках: «Смотрите-ка, какие глубокие корни имеет рудбекианский метод антропонимических исследований» («Vi se, att de rudbeckianska namn-forskningsmetoderna ha gamla anor» (Nordström J. Johannes Magnus... S. 162). Здесь следует добавить, что тот же самый «антропонимический метод» используется и норманизмом. Но как готицизм, так и рудбекианизм (о нём см. далее), в которых «антропонимический» метод был ядром мифотворчества, давно отвергнуты как ненаучные теории, однако они прожили такую долгую жизнь под личиной науки, что многое из них унаследовано без критического пересмотра современной исторической мыслью.

81Приведённые рассуждения Магнуса легко ассоциируются с норманистской методикой. Вспоминается, например, крупнейший российский норманист XIX М.П.Погодин, который писал о гордой и страстной, «истой норманке» Рогнеде, об истинном витязе в норманском духе Мстиславе Владимировиче или о «норманском характере» Святослава и пр. (Погодин М.П. Указ. соч.). Возникает вопрос, а что это такое есть «истинный норманский дух» или «истинный норманский характер» и чем он отличается от духа неистинного? Откуда это романтическое любование вместо научной аргументации? Судя по всему, утопические образы, как живые организмы, кочуют во времени и пространстве, возрождаясь в подходящей среде.
82Nordström J. Johannes Magnus... S.. 160-166.
83Idem. Goter och spanjorer // Lychnos. Lärdomshistoriska samfundets Årsbok. 1971-1972. S. 171.
84Idem. Johannes Magnus... S. 174. «Trovärdige män betyga, att göterna hava fast mer och med större berömmelse vinnlagt sig om visdom och förstånd än månge andre nationer och av begynnelsen fattat utav höglärde män den meningen, att själen skulle vara odödlig».
85Nordström J. De yverbornes... S. 181.
86Ibid. S. 101.
87Ibid. S. 101.
88Мыльников А.С. Указ. соч. С. 269.
89Latvakangas A. Op. cit. S. 332.
90Ibid. S. 332.
91Lindkvist Th., Sjöberg M. Det svenska samhället 800-1720. Klerkernas ocj adelns tid. Andra upplaga. Studentlitteratur. 2008. S. 37; Harrison D. Sveriges historia. 600-1350. - Stockholm, 2009. S. 121.
92Latvakangas A. Op. cit. S. 330-333.
93Munster S. Cosmographia. Basel, 1628. Faksimile-Druck nach dem Original von 1628. - Lindau, 1978. S. 1420.
94Герберштейн С. Записки о Московитских делах / Введение, перевод и примечания А.И. Малеина. - СПб., 1908. С. 3.
95Latvakangas A. Op. cit. S. 330-333.
96Thomas F. Avitae Russorum atqve Meclenburgensium Principum propinqvitatis seii consanquinitatis monstrata ac demonstrata vestigia. - Rostok, 1717. S. 7.
97Меркулов В.И. Немецкие генеалогии как источник по варяго-русской проблеме // Сб. РИО. Т. 8. С. 136-143; его же. Откуда родом варяжские гости? Генеалогическая реконструкция по немецким источникам. - М., 2005.
98Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 36-37, 429-430; его же. Варяго-русский вопрос... С. 378-379.
99Marnier X. Letters sur le Nord par X. Marmier.- Paris, 1841. P. 30-31.
100Вольфрам X. Готы. - СПб., 2003. С. 16.
101Там же. С. 39.
102Петрухин В.Я. Легенда о призвании варягов и балтийский регион // Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 2008, № 2 (32). С. 41-46.
103Там же. С. 43.
104Там же. С. 44.
105Harrison D. Op. cit. S. 19.
106Ibid. S. 30,63; Lindkvist Th., Sjöberg M. Op. cit. S. 31-33.
107Harrison D. Op. cit. S. 108.
108Ibid. S. 21.
109Ibid. S. 21-22.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Игорь Коломийцев.
Народ-невидимка

под ред. Б.А. Рыбакова.
Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н.э.

Д. Гаврилов, С. Ермаков.
Боги славянского и русского язычества. Общие представления

В. М. Духопельников.
Княгиня Ольга

под ред. А.С. Герда, Г.С. Лебедева.
Славяне. Этногенез и этническая история
e-mail: historylib@yandex.ru
X