Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
под ред. В.В. Фомина.   Варяго-Русский вопрос в историографии

Учитель и ученик: Клейн и Носов

Могут ли видеть все эти исторические факты, лежащие на поверхности, археологи-норманисты, и делать на их основе действительно исторические выводы? Исключено. Л.С. Клейн, проводя мысль, что археология - это самостоятельная наука, отдельная от истории, т. к. было злоупотребление археологией «в идеологических и политических целях», считает, что ее задача заключается в систематизации и классификации материала археологических источников. По его убеждению, «археолог - специалист в препарировании одного вида источников, а именно материальных следов и остатков прошлого. История не может писаться на основе только одного вида источников... История (или преистория) должна синтезировать все виды источников - письменные, этнографические, антропологические, лингвистические и т. д. Этот синтез - вне компетенции археолога», и что, «конечно, возможно писать историю на основе одного вида источников, но это будет односторонняя, неполная и поэтому искаженная, фальшивая история» («История по одним лишь археологическим источникам однобока и неадекватна...»)193.

Но, разводя компетенции историка и археолога, Клейн вместе с тем буквально вытолкал из сферы варяго-русского вопроса, по его мнению, посторонних, т. е. историка и историю. И, опираясь только на археологический материал, да к тому же тенденциозно трактуемый в ходе «систематизации и классификации», именно как историк пишет, по собственному же признанию, фальшивую историю данного вопроса. Точно такой же фальшивой предстает под пером археолога и его историография. Вслед за ним такую же историю (разумеется, и такую же историографию) пишут те, кто отказывается «от привнесения историзма в археологические исследования» и кто полагает, что ограничившись лишь миром вещественных источников, то якобы получат «картину, лишенную тенденциозности» (при таком противопоставлении истории и археологии им, если они хотят быть последовательными, надлежит отказаться от исторических степеней и попросить ВАК наделить их степенями археологическими. Да и читателю сразу же будет ясно, с какого рода наукой он имеет дело).

Как справедливо сказал в 1962 г. английский археолог П.Сойер, действительно знавший суть дела и потому-то бивший тревогу, что «сами по себе археологические находки... свободны от пристрастности, они не говорят ни за, ни против скандинавов. Тенденциозность создают те, кто работает с этим материалом», и что, а этот пункт им особо был выделен, если не признавать довлеющих над археологией ограничений, то «она может принести больше вреда, чем пользы». Скандинавские вещи в захоронениях на территории Руси, объяснял ученый, «еще не доказывают того, что люди, погребенные в этих могилах, были скандинавами или имели скандинавских предков. Предметы такого рода могут переходить из рук в руки, нередко оказываясь очень далеко от народа, который их изготовил или пользовался им первым. Это может показаться ясным как день, но порой об этом забывают»194.
Когда порой - это не столь опасно. Но представители российской археологической науки, занимающиеся изучением варяго-русских древностей с норманистских позиций и полагающие себя единственными экспертами не только в их интерпретации, но и в «оживлении», на основе такой интерпретации, истории, связанной с призванием варягов и их деятельностью на Руси, эти простые истины забыли абсолютно. Потому такая археология и приносит больше вреда, чем пользы. Потому она и рисует совершенно тенденциозную картину, искусственно наполняя скандинавским содержанием варяжский вопрос и под угрозой отлучения от науки заставляя принимать его таковым. Причем делает это тогда, когда наша древнейшая летопись отделяет варягов и русь от скандинавов, и с ее страниц они говорят на славянском языке.

А ПВЛ - это, как уже отмечалось, главный памятник по истории Древнерусского государства, в том числе и при выяснении сложнейших процессов политогенеза, в которых участвовали варяги и русь. В связи с чем археологический материал в освещении тех же процессов может играть лишь вспомогательную роль и, естественно, не может подменять собою летопись. Да, и не следует преувеличивать познавательные возможности археологии. Даже при полнейшем отсутствии иных источников картина прошлого, воссоздаваемая археологами только на основе своих данных, не будет соответствовать самому прошлому. Как, например, мир мертвых, а во многом именно по нему идут археологические реконструкции, не является зеркальным отражением мира живых. Очень остро в археологии стоит вопрос о соотнесении артефактов с тем или иным народом. И ситуация в данном вопросе все та же, что была зафиксирована в 1982 г. археологом Р.С.Минасяном. Тогда он, ведя речь о качественном уровне этнической атрибуции находок в Северо-Западной Руси, констатировал, что отсутствие «надежных этнических индикаторов позволяет манипулировать археологическими памятниками в зависимости от концепции того или другого исследователя»195.

В ходе таких манипуляций, которые не прикрыть разговорами о специфике археологических исследований и специфике работы с археологическим материалом, многое из этого материала становится скандинавским. А превратив его в скандинавский, скандинавами принуждают быть его владельцев, уверяя, что вещи своим происхождением обязательно указывают на их язык. После чего скандинавов выдают за летописных варягов и русь. И под этими именами выводят их на страницы русской и мировой истории. Так археологи до неузнаваемости деформируют, посредством допусков и вопреки показаниям большого числа разнообразных исторических источников, историю Руси и тем самым дискредитируют свою науку, сделав ее заложницей норманской теории.

Причем этой дискредитацией они занимаются с очень большой настойчивостью, как-будто кто-то поставил перед ними такую задачу. И участвуют в этом незавидном деле археологи самого высокого ранга. Так, в 2009 г. в послесловии к книге Л.С.Клейна «Спор о варягах» директор Института истории материальной культуры Российской Академии наук, доктор исторических наук и член-корреспондент РАН Е.Н.Носов взялся пугать, вслед за Клейном, читателя, принимая его за несмышленого ребенка, все той же патриотической «козой». «К сожалению, - говорит он давно заезженное, но с неким изыском, - в отечественной литературе не перевелись авторы со своеобразно понимаемым ими патриотизмом и воспитанных на идеологических установках времен тоталитарного общества. Активно борясь с "норманизмом" за "самобытное славянство", они выхватывают из контекста легендарные и полулегендарные летописные фразы и сообщения, на которые накручивается масса предположений и домыслов, из чего создаются наукообразные сочинения. Археологические материалы привлекаются дилетантски и безграмотно. Написаны такие "труды" с пафосом, поучительным и безоговорочным и даже оскорбительным тоном в отношении многих ведущих ученых. Такие, в частности статьи В.В.Фомина (не путать с академиком Фоменко)...»196.

Ну, если такая «аргументация» достойна науки и высокого звания член-корреспондента, основные работы издавшего именно в условиях господства «идеологических установок времен тоталитарного общества» (докторская диссертация была защищена им в мае 1992 г.), то Фомин, конечно, повержен и уничтожен. Хотя член-корреспондент как-то не подумал (впрочем, это довольно показательно для мышления норманистов), навязывая читателю ассоциацию Фомина с Фоменко, что такая «аргументация» обоюдоострая и что из фамилии Носов + суффикс + окончание состоит фамилия сподвижника Фоменко Носовского. Или, более того, один в один совпадает с фамилией знаменитого детского писателя и сказочника Н.Н.Носова, создателя образа Незнайки. Но разве кто из антинорманистов будет проводить подобные параллели? Конечно, нет.

И было бы, конечно, значительно полезнее и не в последнюю очередь для самого Носова, если бы он попробовал, вместо того, чтобы упражняться в остроумии, опровергнуть позиции «патриота» Фомина. Может быть, тогда он понял, что взгляды А.А. Шахматова на Сказание о призвании варягов были значительно шире тех, которые излагает археолог Носов, что от работы к работе они эволюционировали, что идея о существовании Начального свода 1095 г., который знаменитый летописевед видел в Новгородской первой летописи (НПЛ) младшего извода, поставлена А.Г.Кузьминым под очень серьезное сомнение, т. к. «никакого рубежа около 1095 года в летописях нет» (до 1110 г. совпадают тексты Лаврентьевской и Ипатьевской летописей и до 1115 г. использован киевский источник в НПЛ) и что сам ученый видел в своих выводах лишь «рабочие гипотезы» и «научные фикции», в связи с чем требовал относиться к ним «с большой осторожностью» и предостерегал против поспешного и доверчивого отношения к ним по причине их «чисто временного характера»197. Может быть, тогда он осознал и полнейшую несостоятельность тезиса, с которым громко выступил в сентябре 2002 г. на пленарном заседании Международной конференции «Рюриковичи и российская государственность» (г. Калининград) и который был тут же растиражирован
местной прессой. А суть этого тезиса, заставляющего и неверующего поверить в норманство варягов, заключается в том, что имена братьев Рюрика Синеуса и Трувора есть якобы шведские слова sine hus и thru varing.

А данный тезис утверждал с 1956 г. в советской науке так нелюбимый норманистом Л.С.Клейном «антинорманист» Б.А.Рыбаков. Утверждал, стремясь показать отсутствие каких-либо реалий в Сказании о призвании варягов (но итог получился иной): если Рюрик - это историческое лицо, то его «анекдотические «братья» только подтверждают легендарность «призвания». И факт появления Синеуса и Трувора он объяснял как результат «чудовищного недоразумения, происшедшего при переводе скандинавской легенды», когда новгородец, плохо зная шведский язык, «принял традиционное окружение конунга за имена его братьев», в связи с чем sine hus («свой род») превратилось под его пером в Синеуса, a thru varing («верная дружина») в Трувора. В 1989 г. Н.Н. Гринев обоснованию такого толкования происхождения имен братьев Рюрика посвятил целую статью, где утверждал, что в руках летописцев второй половины XI в. оказался извлеченный из архива написанный старшими рунами документ, имевший характер договора с приглашенным княжеским родом. В 1996-2003 гг. идею, что договор, заключенный на старошведском языке Рюриком с призвавшими его славянскими и финскими старейшинами, «был использован в начале XII в. летописцем, не понявшим некоторых его выражений», проводил известный археолог А.Н. Кирпичников.

О полнейшей надуманной этой версии, навеянной норманизмом, неоднократно говорил автор настоящих строк. Не повторяясь, следует привести некоторые контрдоводы. Во-первых, в Сказании о призвании варягов прямо читается, что Рюрик пришел на Русь не только с братьями, но и «с роды своими»: «И изъбрашася 3 братья с роды своими (курсив мой. - В.Ф.), и пояша по собе всю русь, и придоша к словеномь первое и срубиша город Ладогу и седе в Ладозе старей Рюрик, а другий, Синеус, на Беле-озере, а третий Избрьсте, Трувор». В связи с чем имя Синеус никак не может обозначать то, во главе чего он стоял. Да и очень странно, конечно, что летописец, вначале переведя «свой род» правильно, чуть спустя ту же фразу не понял и перевел уже неправильно. Не менее странно в таком случае в скандинавском оригинале звучало, что «свой род», т. е. род Рюрика, сел «на Беле-озере», «верная дружина», т. е. верная дружина Рюрика, - в «Изборьсте», а сам Рюрик - в Ладоге (и что это за сила, разбросавшая по всему Северо-Западу нерасторжимое - князя, его род и его дружину?).
Во-вторых, как правомерно отметил в 1994 г. С.Н. Азбелев, интерпретации имен братьев Рюрика как «sine hus» и «thru varing» противостоит русский фольклор о князьях Синеусе и Труворе. В-третьих, в 1998 г. филолог Е.А. Мельникова подчеркнула, что «sine hus» и «thru varing» полностью не соответствуют «элементарным нормам морфологии и синтаксиса древнескандинавских языков, а также семантике слов hus и voeringi, которые никогда не имели значение "род, родичи" и "дружина"...». В-четвертых, миф о легендарности братьев Рюрика, следовательно, миф о скандинавской основе Сказания о призвании варягов разрушает одно только свидетельство Пискаревского летописца, зафиксировавшего многовековую традицию, по крайней мере, с IX по XVI в. включительно, бытования имени Синеус: в известии под 1586 г. об опале на князя А.И. Шуйского читается, что «казнили гостей Нагая да Русина Синеуса с товарищи»198. Это как раз для тех, кто вслед за археологами Л.С. Клейном, Г.С.Лебедевым и В.А. Назаренко считает, «что имеющиеся письменные источники практически оказались исчерпанными...». Источник этот неисчерпаем, просто «ищите и обрящите».

Носов мог также обратить внимание коллег-археологов на недостойность создания ими, посредством «предположений и домыслов», наукообразных сочинений, в которых они лихо решают проблемы, абсолютно далекие от их компетенции. Например, напомнить Д.А. Мачинскому, в 1984 и 1986 гг. уверявшему, что скандинавскую природу имени «Русь» подтверждает топонимом Roslagen, и В.Я. Петрухину, в 2000 г. указывавшему, что «этот топоним содержит ту же основу rops-, что и реконструируемые слова, означавшие гребцов- дружинников и давшие основу названия русь», что несостоятельность такой связи продемонстрировал еще Г.А.Розенкампф, что в 1837 г. Н.А.Иванов, констатируя, что в древности» Рослаген именовался Роден, заметил, что буква с входит в название Род-лагена «только по грамматической форме германских языков для обозначения родительного падежа» и «что росс или русс не означает гребца по-шведски», что в 1842 и 1845 гг. Н.В.Савельев-Ростиславич и С.А.Бурачек также подчеркивали, что в слове «Rod'slagen» буква s не принадлежит корню «Rod», а есть знак родительного падежа, в связи с чем Rod'slagen не мог сообщить своего имени Руси, что и датский лингвист В.Томсен в 1876 г. указывал на родительный падеж первого слога «имени Roslagen» («древнего шведского существительного roper (rod, древненорм. róðr), собственно: гребля (ср. нем. Ruder - весло), судоходство, плавание), говорил об отсутствии «прямой генетической связи между Рослагеном как географическим именем и Ruotsi или Русью», о слишком позднем появлении названия Roslagen, чтобы принимать его «в соображение» (в древности эта часть местности именовалась Roper, Ropin)199.

Или высказал, пусть даже в виде намека, неодобрение действиями того же Д.А.Мачинского и С.В.Белецкого, пытающихся увязать, по причине отсутствия скандинавских топонимов на территории Руси, от чего рушится вся норманская теория, название г. Изборска со скандинавами. В 1986 г. Мачинский, опираясь на мнение лингвиста А.И. Попова, что наименование притока р. Великой Иса (Исса) сопоставимо с финским «iso» - большой, великий, уже сказал, серьезно сместив акцент в словах Попова, что название р. Великая «является переводом финского Иса - «великая»... как и сейчас называется один из главных притоков Великой». После чего заключил: «Таким образом, наряду со славянским вариантом издревле мог существовать и финско-скандинавский топоним Исборг или Исаборг, т.е. - «град на Исе», или «Велиград», «Вышеград». Эту идею в 1990-х гг. энергично развивал Белецкий, утверждая, что город, в конце IX в. возникший на этой реке, не был не финско-скандинавским, не славянским, «а чисто скандинавским: он принадлежит к топонимическому ряду на -borg и переводится как «город на Иссе». В 30-х гг. XI в. Исуборг-Isaborg был уничтожен при крещении «огнем и мечом», и часть его жителей переселилась за десятки километров на новое место - Труворово городище, перенеся на него наименование погибшего города, возможно, получившее уже славянизированную форму Изборск. С топонимом «Исуборг», завершает Белецкий свои археолого-лингвистические рассуждения о родной истории, параллельно использовался топоним Пъсков, который был возрожден, «но уже применительно к основанному на месте сожженного Исуборга древнерусскому городу»200.
На домыслы Миллера, что название Изборска есть скандинавское, ибо «он от положения своего у реки Иссы именован Иссабург, а потом его непрямо называть стали Изборском», выше был приведен ответ Ломоносова: «Весьма смешна перемена города Изборска на Иссабург...». Мысль Миллера пытался закрепить в науке Шлецер, полагая, что Изборск, кажется, прежде назывался по-скандинавски Исабург «по одной тамошней реке Иссе». Последующие норманисты в данном вопросе поддержали, что показательно, правда, не ведая того, Ломоносова. И понятно почему - слишком уж явно было намерение Миллера и Шлецера ради норманской теории «примучить» науку. Так, Н.М.Карамзин, возражая Миллеру, желавшему «скандинавским языком изъяснить» Изборск как Исаборг (город на реке Исе), отметил обстоятельство, делающее это «изъяснение» несостоятельным: «Но Иса далеко от Изборска». П.Г. Бутков в 1840 г., констатируя, что Исса вливается в р. Великую выше Изборска «по прямой линии не ближе 94 верст», привел наличие подобных топонимов в других русских землях: г. Изборск на Волыни, у Москвы-реки луг Избореск, пустошь Изборско около Новгорода. Поэтому, заключал он, нельзя «отвергать славянство в имени» Изборска «токмо потому, что скандинавцы превращали наш бор, борск на свои борг, бург, а славянские грады на свои гарды...»201.
О правоте Ломоносова говорят и современные лингвисты, не сомневающиеся в норманстве варягов. Так, в 1972 г. польский ученый С. Роспонд указал, что наименование Изборска было притяжательным прилагательным от личного имени «Избор» и что эту этимологию выдвинул в 1921 г. финский языковед-славист И.Миккола. В 1987-1988 гг. Т.Н.Джаксон и Т.В.Рождественская, выясняя природу названия Изборска, пришли к выводу, что это «славянский топоним». Вместе с тем они подчеркнули, что зафиксированное в памятниках написание «Изборскъ» (только через -з- и без -ъ- после него) «указывает на невозможность отождествления форманта «Из- с названием реки Исы (Иссы)». В 1994 г. немец Г. Шрамм, не скрывая, что сам «намеревался уже не раз» выбросить «на свалку» гипотезу о «городе на Иссе», резюмировал: «Я охотно признаю, что славянская этимология названия Изборск пока имеет больше шансов на успех»202.

Мог бы, наверное, Носов сделать еще не одно замечание в адрес В.Я. Петрухина, что в археологии, что в истории, что в филологии превращающего русское в скандинавское. Или выразить хотя бы легкое сомнение в словах И.В.Дубова, что скандинавы «играли важнейшую социальнообразующую роль, во многом доминируя в государствообразовании в Древней Руси», и Л.С.Клейна, что имена Рюрик, Олег, Аскольд, Дир, Игорь «легко раскрываются из скандинавских» корней203. Но он это не сказал. Потому, что сам такой же убежденный норманист. И отсюда без раздумий приветствующий все, что единомышленниками уже высказано и будет высказано в отношении варягов. И потому еще, что Клейн - это его учитель, а также учитель Мачинского, Дубова и Белецкого, т. е. кругом все свои, и сам он, по определению учителя, принадлежит к «младшей дружине». А что когда-то было сказано учителем, то для Носова свято. Вот почему он в послесловии к книге Клейна пишет, что «она совершено не устарела...»204.
Слышать такие слова из уст профессионального археолога довольно странно, т. к. быстро накапливающийся материал заставляет специалистов кардинально пересматривать даже недавно выдвинутые положения. Можно также напомнить слова Клейна, Лебедева, Назаренко, сказанные в 1970 г., что археология «за каждые три десятилетия удваивает количество своих источников». А тут прошло 50 лет - почти вдвое больше! - и совершенно ничего не устарело. Может быть, по причине ложного представления, что в археологии ничего не устаревает, Носов к старой работе Клейна, написанной в 1960 г., под видом послесловия напечатал свою также далеко несвежую статью 1999 г., опубликованную в тот год дважды205. Добавив в нее только вышеприведенный выпад против антинорманистов и заключение о нетленности труда учителя.

А вот причин возмущаться оппонентами-историками у Носова нет. Потому как претензии, высказанные ими в адрес археологов-норманистов, навеяны не пресловутой идеей о «самобытности славянства», а бросающейся в глаза их тенденциозностью как в интерпретации археологического материала, так и в освещении, по справедливому замечанию Д.А. Авдусина, общеисторического фона. «Археология, как и любая другая наука, - подчеркивал в 1970 г. А.Г. Кузьмин, - располагает сложившейся системой исследовательских приемов и не терпит дилетантского вмешательства. Но когда речь идет об исторических выводах, то "чистый" историк вправе высказать свое к ним отношение»206. Вот и высказываем. При этом привлекая те оценки, которые даны археологическому материалу именно специалистами, ничего в них не меняя. И если, например, тот же Носов говорил в 1976 г., что на селище Новые
Дубовики (в 9 км вверх по течению от Старой Ладоги), датируемом IX в., многочисленной группой представлена лепная керамика южнобалтийского типа, то это заключение в полном соответствии с оригиналом Фомин озвучил, наряду с подобными выводами других археологов по результатам раскопок многочисленных памятников Северо-Западной Руси, в монографии «Варяги и варяжская русь» (2005) в параграфе «Летописные варяги - выходцы с берегов Южной Балтики».

В 1988 г. Носов, констатируя прибытие в VIII в. в центральное Приильменье новой группы славян с развитым земледельческим укладом хозяйства, значительно стимулировавшей социально-экономическую жизнь региона, предположил, что переселенцы могли прийти с территории современного Польского Поморья. В 1990 г. он указал на наличие на Рюриковом городище (в 2 км к югу от Новгорода) хлебных печей конца IX-X вв., сходных с печами Старой Ладоги и городов Южной Балтики, втульчатых двушипных наконечников стрел (более трети из всего числа найденных), связанных с тем же районом, южнобалтийской лепной (IX-X вв.) и гончарной (первая половина X в.) керамики, в целом, на наличие «культурных связей поморских славян и населения истока р. Волхова». С той же точностью и эти слова были приведены Фоминым как в названном параграфе той же книги, так и в комментариях к переиздаваемой им работе С.А. Гедеонова «Варяги и Русь» в 2004 году207. И если что-то в них и есть «дилетантское» и «безграмотное», то все вопросы, разумеется, не к нему.

Насколько же грамотно действует сам Носов, видно из его сопоставления в монографии «Новгородское (Рюриково) городище» (1990) южнобалтийского и скандинавского (североевропейского) материалов, в результате чего, точнее, как из ничего Рюрик стал у него скандинавом. Выше приведен перечень первого. Но надлежит заострить внимание на некоторых его пунктах и прежде всего керамике IX-X вв. Рюрикова городища, времени, по классификации археолога, начального этапа существования поселения. И это, в первую очередь, масса южнобалтийской лепной керамики (или, как он ее еще характеризует, посуды «ладожского типа»), тождественной, как им при этом подчеркивается, керамике нижних горизонтов Новгорода, «Старой Ладоги, других поселений Поволховья (Холопий Городок, Новые Дубовики, Любша и Горчаковщина), ильменского Поозерья (Георгий, Прость, Васильевское)», чрезвычайно близкой «керамике поселения культуры сопок у д. Золотое Колено на р. Мете. Посуда "ладожского типа" присутствует среди материалов Городка на р. Ловати, Пскова, Изборска, Тимеревского поселения, ряда других пунктов лесной зоны Восточной Европы».
Причем Носов отметил, что Г.П.Смирнова и В.В.Седов указывают этой керамике «параллели среди керамики западнославянских памятников северной Польши, междуречья Эльбы и Одера» (В.В.Мурашовой надо обязательно ознакомиться хотя бы с этим абзацем). В отношении раннегончарной керамики (процесс смены лепной керамики гончарной «произошел в первой половине X в... но первое появление гончарной керамики относится к рубежу IX-X вв.») Носов сказал, что она «также имеет многочисленные аналогии в западнославянских землях», «среди керамики севера Польши и менкендорфской группы на севере ГДР». А в хлебных печах он увидел «прямое археологическое свидетельство культурных связей поморских славян и населения Новгородской земли - связей, о которых неоднократно писали лингвисты и историки»208. Итак, имеется массив южнобалтийских древностей (чего стоит только лепная керамика), что прямо указывает на изначальное пребывание на Рюриковом городище немалого числа выходцев с Южной Балтики, следовательно, на основание ими этого поселения. Но данный массив так много значащих в археологии артефактов Носова ни к каким заключениям, кроме приведенных, не подвиг.

Другое, конечно, дело, когда он заводит разговор о штучном скандинавском материале (или что он под ним понимает). Тут и голос иной громкости, а выводы размаха, несоизмеримого с количеством и качеством этого материала. Так, по словам Носова, «оценивая материальную культуру Городища IX-X вв., следует подчеркнуть в ней очень сильную "вуаль" североевропейской культуры, что проявляется в наличии отдельных предметов скандинавского происхождения, вещей, сделанных в Приильменье, но сохранивших в стиле и орнаментике северные традиции...». И что из себя конкретно представляет эта «очень сильная "вуаль" североевропейской культуры», состоящая из отдельных предметов и содержащая, по характеристике Носова, «яркие скандинавские черты»?

Вот перечень этих отдельных предметов, отнесенных, по классификации скандинавских ученых, к «находкам скандинавского типа»: «2 равноплечные фибулы 58-го типа, по Я.Петерсену», 1 «скорлупообразная фибула типа 3711, по Я. Петерсену» и «обломки еще одной скорлупообразной фибулы - 48 типа, по Я. Петерсену», которые «обычно считаются наиболее характерными для "периода поздней Бирки" в Скандинавии, т. е. для X в.», «замкнутое кольцо от скандинавской, так называемой "кольцевидной фибулы"» («кольцо принадлежит к булавкам типа V, по классификации Л.Тунмарк-Нилен, разработанной для подобных украшений Бирки, оно ближе всего кольцу булавки из погребения № 873»), 2 ажурных навершия самих игл от булавок V типа («Одно из них сходно с навершием иглы из захоронения № 544 Бирки»), «целая орнаментированная игла от булавки с кольцом... По классификации Л.Тунмарк-Нилен, такая булавка относится к типу IV», «бронзовая булавка с отверстием, аналогичная булавкам группы В-12, по классификации Ю.Валлер, выполненной но материалам Бирки», «бронзовая позолоченная застежка, аналог которой, «только чуть меньших размеров», известен «из погребения № 857 могильника Бирки», «несомненно, на связи со Скандинавией указывает
находка бронзового навершня туалетного пинцета.... Полная аналогия представлена в Бирке (группа С-16, по классификации Ю.Валлер)», бронзовая накладка от конской сбруи, украшенной орнаментом в стиле Борре, бронзовая литая бляшка, аналоги которой «имеются в Бирке, в погребении № 906», железная гривна с «молоточком Тора», отдельный «молоточек Тора», серебряная фигурка женщины - валькирии, «ничего не значившая для иноплеменника», «2 бронзовые подвески с идентичными руническими надписями», по форме аналогичные «металлическим амулетам, происходящим из скандинавских стран», «к числу скандинавских языческих амулетов эпохи викингов» относятся 4 кресаловидные подвески209.
Констатируя, что изделия скандинавского облика появились на Городище «во второй половине IX в., но наибольшее их число приходится на X в.», что эти находки имеют «много аналогий в материалах Бирки...» и что на поселении «широко изготовлялись предметы скандинавского облика», Носов утверждает, что «такие культовые предметы, как гривны с "молоточками Тора", кресаловидные подвески, амулеты с руническими надписями, фигурка валькирии, не могли попасть на Городище как объект торговли, они подтверждают пребывание на поселении выходцев из Скандинавии» (хотя, к слову сказать, серебряная фигурка т. н. валькирии могла заинтересовать любого, все же драгметалл, и этому любому совершенно не было дела до того, что она означает. Тем более, если эта вещь давно уже гуляла по рукам несведущих о ее назначении. К тому же история знает множество примеров, когда культовые предметы - христианские, мусульманские, иудейские, иные ли, сделанные из золота, серебра, усыпанные драгоценными камнями, спокойно забирались иноверцами в качестве трофеев и в своем первозданном виде сохранялись веками, продавались, обменивались и даже приспосабливались к чуждым традициям).

Сделав допуск о пребывании скандинавов на поселении из-за «очень явственной вуали североевропейской, общебалтийской культуры», Носов на его основе делает другой допуск: что «по своему этническому составу в IX-X вв. Городище являлось славяно-скандинавским поселением», уверяя при этом, что присутствие там скандинавов «полностью соответствует той исторической обстановке, которая сложилась в Поволховье в конце I тыс. н. э., как мы ее представляем сейчас по сведениям письменных источников и археологическим материалам» (по заключению шведского археолога И.Янссона, поселения типа Рюрикова городища в Скандинавии неизвестны)210. Вот первый вывод, наглядно показывающий, как спокойно можно «манипулировать археологическими памятниками в зависимости от концепции того или другого исследователя» (от его представлений). Есть реальное Городище, существовавшее с середины IX в. как крупное торгово-ремесленное и военно-административное поселение. И есть норманист Носов, который по нескольким находкам «североевропейской, общебалтийской культуры», т. е. он признает, что эти находки напрямую не связаны со скандинавами, объявил, получается, половину его населения скандинавами. Причем эти предметы сопоставляются в основном с Биркой, об интернациональном характере которой давным-давно говорят многие ученые. Разумеется, интернациональный характер имеют и вещи, осевшие там, и в чьем истинном происхождении следует еще разобраться. За первым выводом Носов делает вывод второй, главный.

И буквально из ниоткуда он извлекает Рюрика, который сразу же был представлен в качестве скандинава, приглашенного в Ладогу. И который после короткого пребывания в последней пришел в Городище (его наименование Рюриково - изобретение двухсотлетней давности), ибо «яркие предметы скандинавской культуры, появившиеся в слоях Городища второй половины IX в., по всей видимости, являются археологическим отражением прихода Рюрика с дружиной из Ладоги» (и эти «яркие предметы скандинавской культуры», способные оказаться по воле случая в любом месте, перевешивают куда более представительные находки предметов южнобалтийской культуры, которые могли быть перенесены только ее носителями). Городище, заключает археолог, уже существовало до Рюрика, так что он построил княжеский замок «на уже обжитом месте главного в то время административного центра Приильменья». Так, Городище стало княжеской резиденцией (таковым оно было до начала XI в., когда Ярослав Мудрый «перенес свою резиденцию вниз по течению Волхова, к торгу, одному из центров бурно росшего нового поселения») и «являлось предшественником Новгорода как крепости»211.

С годами скандинавские предпочтения Носова в археологии, автоматически в русской истории, все больше крепчают, и его работы превращаются в иллюстративный материал к теории норманской колонизации Руси Т.Ю. Арне. Так, в 1998 г. он рассказывал, что среди скандинавов в Ладоге были мужчины, женщины, воины, торговцы, ремесленники, что в состав постоянных жителей Рюрикова городища IX-X вв. входили скандинавы - мужчины и женщины, что в целом «варяги на Руси были купцами и ремесленниками, воинами и князьями, чиновниками и посланниками, наемниками и грабителями», и обосновывались там семьями. На следующий год Носов, повторив слова А.В. Арциховского о переходе варяжского вопроса «в предмет ведения археологии», утверждал, что «варяги на Руси были представлены воинами, торговцами, ремесленниками. В ряде центров они жили постоянно, семьями и составляли довольно значительную и влиятельную группу общества». И, сведя варяжский (норманский) вопрос лишь к вопросу о роли скандинавов в русской истории, он вместе с тем запретил в том сомневаться, ибо использование терминов «норманизм» и «антинорманизм», по его мнению, нецелесообразно «при современной оценке роли скандинавов в истории Руси, поскольку они «отягощены "богатым" наследием, строго говоря, к академической науке отношения не имеют».
В 2003 г. археолог «очень сильной "вуали" североевропейской культуры» Рюрикова городища придал еще большие масштабы: «При раскопках этого поселения удалось выявить богатейшую скандинавскую и общебалтийскую материальную культуру Она выступает здесь, пожалуй, даже ярче, чем в Ладоге». В 2005-2007 гг. он подчеркивал, что на Городище «скандинавы - княжеские дружинники, торговцы, ремесленники, частично жившие семьями, составляли значительную часть постоянного населения...». Довольно показательно, что в статье «Тридцать лет раскопок Городища: итоги и перспективы», Носов привел два рисунка - «Находки скандинавского происхождения из бронзы» и «Находки финно-угорского происхождения», не посчитав нужным дать рисунок славянских находок. Как ни странно, но такой подбор рисунков был воспринят в качестве соответствующего аргумента. Д.А. Мачинский, отмечая факт наличия рисунков со скандинавскими и финно-угорскими находками, подчеркнул: «а вот рисунка "Находки славянского происхождения" - нет: не набралось даже на один рисунок». Отсюда уже его собственный вывод: «Все это вполне соответствует финно-скандинавскому названию поселения»212.

Тенденциозный взгляд на русские древности у Носова проявляется и в том, как он, например, объясняет название озера «Ильмень (древнерусское Ильмеръ)... из финно-угорских языков как "озеро, определяющее погоду" (Ilmjarv, где ilma - воздух, погода, a Jarvi - озеро)». Но в данном случае можно было легко обойтись и без финно-угорских метеорологов. В Германии, где финны не были замечены, до сих пор течет река Ильменау. А вот славяне - полабские и южнобалтийские, с которыми связаны были варяги и русь - на тех землях жили. И следы их массового присутствия, о чем речь уже шла, специалисты давно фиксируют на Северо-Западе Восточной Европы. К этим свидетельствам можно добавить еще одно наблюдение Носова, нисколько не повлиявшее на его норманизм. В 2002 г. он, ведя речь о Серговом городке, находящемся в Приильменье - «на острове посреди реки Веряжи, неподалеку от ее устья», констатировал, что «по своему топографическому расположению на низменном острове среди поймы» он «поразительно напоминает укрепленные поселения западных славян в землях древних ободритов на территории современной северной Германии у Балтийского моря»213.
В последние годы Носов, видимо, по примеру, Д.С.Лихачева и Р.Г.Скрынникова решил затронуть, по причине острого дефицита норманистских аргументов, область дефиниций, совершив очередной исторический взлом и очередную историческую подмену. При этом по каким-то причинам предпочтение отдав «новшеству» последнего. И в июле 2009 г. возглавляемый Носовым Институт истории материальной культуры совместно с учеными Франции провел в Новгороде и Старой Руссе Международную научную конференцию, посвященную «1150-летию первого упоминания Новгорода в русских летописях и 150-летию Императорской Археологической комиссии». Но это, вне всякого сомнения, актуальное для нашей исторической науки мероприятие так сильно закутали в «очень сильную "вуаль" североевропейской культуры», что оно могло издавать только «нормандские» звуки.
И издавала эти звуки потому, что конференция проводилась в рамках программы научного обмена «Две "Нормандии": междисциплинарное сравнительное исследование культурного присутствия скандинавов в Нормандии (Франция) и на Руси (Новгородская земля) и его историческое значение» (почти королевство двух Нормандий). Причем «целью совместного проекта является сопоставление результатов российских и французских исследований, посвященных аккультурации скандинавов в местной среде (франкской, славянской и финской), особенностям их культурной и этнической ассимиляции, взаимной трансформации скандинавских общин и местного общества в процессе политических и культурных контактов, вкладу скандинавского присутствия в национальную историю и местную культуру, значение связанной со скандинавами исторической памяти для формирования представлений о прошлом и ее влиянию на сложение региональной идентичности и средневековой историографии». Вот такая русская Нормандия, неизвестная истории, но идею о существовании которой взялся «проталкивать» в науку академический институт и его директор (вероятно, в пику «патриотам»). А важность поднимаемых программой для французской истории вопросов не означает, что таковыми они непременно являются для нас. Другое дело, например, история прославленного истребительного авиационного полка «Нормандия-Неман». Но история полка «Нормандия-Неман» не имеет отношения ни к норманнам, ни к варягам. Да и занимаются ею другие специалисты.
Состояние разработки варяго-русского вопроса в современной археологии, следовательно, во всей нашей науке хорошо иллюстрирует рецензия С.В.Соколова на работу Л.С.Клейна «Спор о варягах» («Славяноведение», 2010, № 2), показывая, насколько крепко увязли норманисты в плену ложных представлений о русской истории и ее историографии. Автор, сразу же подчеркнув «своевременность выхода» книги со строго научным содержанием, «удивляется», «насколько проницательным оказался» Клейн, в 1995 предвидя г. возрождение антинорманизма. И, чтобы не отстать от него и самому оказаться «своевременным», быстренько пуганул читателя «патриотической страшилкой». Но, понимая, что эта «страшилка» должна все время подновляться, иначе совсем уж надоест, влил в нее свежую струю: «Антинорманизм возрождается в отечественной науке в агрессивной, радикальной форме с конца 1990-х годов, взяв на вооружение и развив взгляды М.В.Ломоносова и "патриотической школы" второй половины XIX в. Антинорманизм "новой волны" в качестве аргументов научного спора использует приемы, бывшие в ходу в 1930-1950-е годы. Оппоненты обвиняются в злонамеренном искажении истины, их идеи рассматриваются как политически вредные и инспирируемые из-за рубежа, закономерно появляется призыв к государственной власти с требованием разобраться с такой неприглядной научной концепцией».

Итак, Клейн монтирует групповой портрет Ломоносова и антинорманизма с Гитлером, Соколов - со Сталиным (коль запущены такие монтажи, то дела у норманизма совсем уже плохи). Но чтобы читатель знал, на чьей стороне «святая правда», которая «и в огне не горит, и в воде не тонет» и которая не убоится и десятка гитлеров и стольких же сталинов в придачу, ему объясняется, что еще в далеком 1960 г. Клейн «при непредвзятой и последовательной проверке на прочность» выявил «слабость и безосновательность большинства антинорманистских утверждений. Это тем более важно, что и сейчас критикуемые Клейном аргументы продолжают использоваться в научной полемике» (сама же эта проверка являет собой «прекрасный образец, который может быть использован, например, в учебных курсах»), В «археологическом блоке» книги Соколов, что также полно характеризует его осведомленность в области археологических изысканий, особенно выделяет статью Клейна, Лебедева, Назаренко 1970 г., «давно вошедшую в число классических публикаций по проблеме».
В отношении же критики Клейном современных антинорманистов - А.Г.Кузьмина, Л.П.Грот, В.В.Фомина, а этот раздел Соколов считает «одним из важнейших», рецензент отдает «ему должное» за то, что он не выходит «за рамки принятой в научном сообществе этики дискуссий, несмотря на часто оскорбительный тон оппонентов». Действительно, Клейну надо отдать должное хотя бы за то, что про оскорбления в свой адрес он ничего не говорит, ибо таковых у Кузьмина и Фомина нет (а Грот его фамилию не упоминает вовсе, но вряд ли это можно посчитать за оскорбление). Согласившись с мнением Клейна по поводу монографии Фомина «Варяги и варяжская русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу», «что попытки доказать южнобалтийское происхождение варягов и руси связаны с вольными интерпретациями источников и незнанием археологического материала», Соколов сам берется за очень нечистоплотное занятие - передергивание фактов. Так, Фомин, вопреки его утверждениям, говорит не о «престижности» или «непрестижности» родства русских князей с Прусом, братом Августа, а о том, что создатели «августианской» легенды, выстраивая мифическую генеалогию, связывающую русскую историю с римским императором Августом, вывели Рюрика не из Рима, не из Италии, как это сделали, например, молдаване и литовцы с родоначальниками своих династий, «а с Южной Балтики, которая во времена могущества "вечного города" находилась далеко на периферии мировой истории и ничем в ней не отметилась». После чего он заключил: «И назвать летописцев в качестве родины Рюрика именно Южную Балтику, игнорируя тем самым наиболее престижные, по понятиям того времени, территории для корней правящих домов, могла заставить только традиция, освященная временем и имеющая широкое распространение».

Не найти также у Фомина слов, что С. Герберштейн «будто бы слышал о происхождении варягов с южной Балтики от мекленбургских славян и легенда эта восходит к IX в.». Потому как он подчеркивает, что Герберштейн, всего вероятней, информацию о варягах «получил в Дании, в которой побывал с важной миссией императора Максимилиана I буквально перед своей первой поездкой в Россию: в январе-апреле 1516 г. (в Москву он отправился несколько месяцев спустя - в декабре того же года). Проезжая по территории Дании, значительную часть своего пути Герберштейн как раз проделал по Вагрии (от Любека до Гейлигенгавена), с 1460 г. входившей в состав датского королевства. Как следует из его рассказа, он беседовал с потомками вагров, которых впоследствии сблизил с русскими, отметив общность их языка и обычаев. От них же Герберштейн, несомненно, почерпнул сведения о прошлом Вагрии, которые затем соотнес с известиями русских источников, что и позволило ему поставить знак равенства между варягами и южнобалтийскими ваграми, а не варягами и скандинавами». Ничего не говорит Фомин и о каких-то «мекленбургских славянах». Соколов таковых, видимо, увидел в сообщении, что К. Мармье, посетив Мекленбург, записал там легенду о сыновьях короля ободритов Годлава Рюрике Миролюбивом, Сиваре Победоносном и Труворе Верном, и что память «сохранила, даже в лице уже онемеченного населения Мекленбурга, важный факт из истории его славянских предков, факт, отстоящий от них ровно на целое тысячелетие».
Вместе с тем Соколов, надо сказать, заметил, что «археология не дает окончательного решения, так как вопросы, связанные с тождеством варягов и скандинавов, а также с происхождением термина "русь" решаются все же историками и лингвистами. Археологические же материалы привлекаются, скорее, как обоснование возможности подобного отождествления и реальности присутствия скандинавов в Восточной Европе в IX-X вв.»214. Слава Богу, что в противоположном лагере начинают понимать высокую цену заблуждения, о которой давно говорят антинорманисты. И слова Соколова вселяют надежду, что рано или поздно (лучше раньше, конечно) ситуация в науке, в том числе и археологии исправится к лучшему.



193Клейн Л.С. Спор о варягах. С. 235; его же. Трудно быть Клейном. С. 281-283.
194Сойер П. Указ. соч. С. 17, 21, 73-74, 99-100.
195Минасян Р.С. Проблема славянского заселения лесной зоны Восточной Европы в свете археологических данных // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. - Л., 1982. С. 25.
196Клейн Л.С. Спор о варягах. С. 356, прим. 1.
197Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 269, 284-286, 305.
198См. об этом подробнее: Фомин В.В. Кривые зеркала норманизма. С. 95-97; его же. Варяги и варяжская русь. С. 225-246; его же. Ломоносов. С. 296-297; его же. Варяго-русский вопрос и некоторые аспекты... С. 366-375.
199[Иванов Н.А.] Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях. Ч. 3. - СПб., 1837. С. 8-10, прим. * на с. 8; Савельев- Ростиславич Н.В. Указ. соч. С. 19, 27, 53, 55; Славянский сборник Н.В.Савельева- Ростиславича. С. XXIII, XLII, прим. 54; Бурачек СЛ. Указ. соч. С. 85, 87, 89-90, 126; Томсен В. Указ. соч. С. 84-85; Мачинский Д.А. О месте Северной Руси в процессе сложения Древнерусского государства и европейской культурной общности // Археологическое исследование Новгородской земли. - Л., 1984. С. 18; его же. Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси (период зарождения древнерусской народности) // Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики. - Л., 1986. С. 24; Петрухин В.Я. Древняя Русь. С. 106.
200Попов А.И. Следы времен минувших. - Л., 1981. С. 31; Мачинский Д.А. Этносоциальные и этнокультурные процессы... С. 20; Белецкий С.В. Происхождение Пскова // Города Верхней Руси: истоки и становление (материалы научной конференции). - Торопец, 1990. С. 10-13; его же. Изборск «Варяжской легенды» и Труворово городище (проблема соотношения) // Петербургский археологический вестник. № 6. Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. - СПб., 1993. С. 112-114; его же. Возникновение города Пскова (к проблеме участия варягов в судьбах Руси) // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи. (К 210-летию Александра Лаврентьевича Витберга). Материалы Международного научного симпозиума. - Киров, 1997. С. 142-146, 149.
201Миллер Г.Ф. О происхождении имени и народа российского. С. 397; Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 22; его же. Замечания на диссертацию Г.Ф.Миллера... С. 401; Шлецер АД. Нестор. Ч. I. С. 338; Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. I. Прим. 278; Бутков П.Г. Оборона летописи русской, Нестеровой, от наветов скептиков. - СПб., 1840. С. 61.
202Роспонд С. Указ. соч. С. 21 Джаксон Т.Н., Рождественская Т.В. Несколько замечаний о происхождении и семантике топонима Изборск // Археология и история Пскова и Псковской земли. Тезисы докладов. - Псков, 1987. С. 24-27; их же. К вопросу о происхождении топонима «Изборск» // ДГ. 1986 год. М., 1988. С. 224-226; Шрамм Г. Ранние города Северо-Западной Руси: исторические заключения на основе названий // Новгородские археологические чтения. - Новгород, 1994. С. 145-150.
203Дубов И.В. Великий Волжский путь в истории Древней Руси // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX—XII веков. С. 92; Клейн Л.С. Воскрешение Перуна. С. 140.
204Клейн Л.С. Спор о варягах. С. 356.
205Носов Е.Н. Современные археологические данные по варяжской проблеме на фоне традиций русской историографии // Раннесредневековые древности Северной Руси и ее соседей. - СПб., 1999. С. 151-163; то же // Stratum plus.- СПб., Кишинев, Одесса, Бухарест, 1999. №5. С. 112-118.
206Кузьмин А.Г. «Варяги» и «Русь»... С. 48.
207Носов Е.Н. Поселение у волховских порогов // КСИА. Вып. 146. - М„ 1976. С. 76-81; его же. Некоторые общие проблемы славянского расселения в лесной зоне Восточной Европы в свете истории хозяйства // Славяно-русские древности. Историко-археологическое изучение Древней Руси. Вып. 1. - Л., 1988. С. 38; его же. Новгородское (Рюриково) городище. - Л., 1990. С. 133-137, 164, 166; Фомин В.В. Комментарии // Гедеонов С.А. Указ. соч. С. 496, коммент. 17; его же. Варяги и варяжская русь. С. 452-453.
208Носов Е.Н. Новгородское (Рюриково) городище. С. 51-62, 115-117, 120, 133- 138, 154, 164-166, 175-180.
209Там же. С. 107, 121-126, 148, 155-163.
210Там же. С. 162-163, 166, 183-184, 188, 206-207; Янссон И. Скандинавские находки IX-X вв. с Рюрикова городища. С. 36.
211Носов Е.Н. Новгородское (Рюриково) городище. С. 190-191, 195-197, 206-207.
212Носов Е.Н. Первые скандинавы на Руси // Викинги и славяне. С. 66, 73, 81; его же. Современные археологические данные... С. 157, 160-161; его же. Рюрик-Ладога-Новгород // Ладога и истоки российской государственности и культуры. Материалы Международной научно-практической конференции. Старая Ладога, 30 июня - 2 июля 2003 г. - СПб., 2003. С. 37; его же. Тридцать лет раскопок Городища. С. 29-31. Рис. 3,4; Мачинский Д.А. Некоторые предпосылки... С. 506.
213Носов Е.Н. Славяне на Ильмене // «Родина», 2002, № 11-12. С. 47, 50.
214Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 425,432,435; Соколов С.В. Л.С.Клейн. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. - СПб., 2009. 400 с. // Славяноведение. 2010. №. 2. С. 105-109.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Валентин Седов.
Славяне. Историко-археологическое исследование

под ред. А.С. Герда, Г.С. Лебедева.
Славяне. Этногенез и этническая история

Е.В. Балановская, О.П. Балановский.
Русский генофонд на Русской равнине
e-mail: historylib@yandex.ru
X