Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
под ред. В.В. Фомина.   Варяго-Русский вопрос в историографии

Петрухин и Мурашова как специалисты по творчеству Ломоносова и варяго-русскому вопросу

В 2002 г. Е.С. Галкина констатировала, что Петрухин «крайне произвольно» интерпретирует исторические источники96. Но он также крайне произвольно интерпретирует, в силу тех же причин, что и Клейн - тенденциозности и простого незнания огромной историографии варяго-русского вопроса, источники историографические, точнее, приписывает им то, чего в них нет. Так, очень странно слышать от него, что Ломоносов был приверженцем этимологической конструкции, отождествлявшей «по созвучию варягов и полабское племя вагров», тогда как историк вообще не упоминает последних (только раз и мимоходом у него в «Древней Российской истории» названа Вагрия). Да и в варягах Ломоносов видел не какой-то конкретный народ, а общее имя, прилагаемое ко многим западноевропейцам (а его правоту подтверждают источники, включая самые ранние97). «Неправедно рассуждает, - объяснял он, а эту мысль затем всемерно поддержал С.М. Соловьев, - кто варяжское имя приписывает одному народу. Многие сильные доказательства уверяют, что они от разных племен и языков состояли и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем».
И собственно варягов-русь Ломоносов выводил не из Вагрии и от вагров, а из иного места Балтики. Совершенно справедливо обращая внимание на название устья р. Немана Руса, наш гений заключил, что именно здесь жили варяги-русь («на восточно-южном берегу Варяжского моря, при реке Русе, которая от сих варягов русских свое имя имеет...») и что от них Рюрик и был «призван на владение к славянам...» (при этом он указал на наличие русского имени и в других районах балтийского Поморья: «Литва, Жмудь и Подляхия исстари звались Русью, и сие имя не должно производить и начинать от времени пришествия Рурикова к новгородцам, ибо оно широко по восточно-южным берегам Варяжского моря простиралось от лет давных», Роталия- Русия в западной части Эстонии, «россанами» назывались рюгенские славяне)98. Не менее странно слышать от Петрухина, что «вагры и варяги уже были отождествлены в сочинении немецкого ученого Фридриха Томаса...», и в чем ему видится «заказной характер». Но о ваграх как варягах говорили - тоже по заказу? - С.Мюнстер с С. Герберштейном за 173 и 168 лет до 1717 г., когда Томас, оспорив мнение о скандинавском происхождении Рюрика, отстаиваемое его земляком Г.Ф. Штибером, вывел его из славянской Вагрии99.

Петрухин, именуя С.А. Гедеонова «любителем российских древностей» («любителем старины»), т.е. непрофессионалом, а мысли Д.И.Иловайского характеризуя как «одиозные» построения, в целом более чем нелестно отзываясь об их «кондовом антинорманизме», тем самым показывает, что он навряд ли читал как их работы, так и работы тех, кто их все же читал и размышлял над ними. Ибо высочайший уровень профессионализма Гедеонова - выпускника историко-филологического факультета Петербургского университета, крупнейшего знатока ранней русской и европейской истории - особенно подчеркивают отзывы норманистов и особенно тех, кого он критиковал. Так, А.А. Куник увидел в нем решительного противника, «замечательно- проницательного критика», который, «кроме того, что строго держится в границах чисто ученой полемики... не слегка берется за дело, а после довольно обширного изучения источников и сочинений своих противников, старается решить вопрос новым способом». В связи с чем ученый, немец по национальности, духу и культуре назвал труд Гедеонова «Отрывки из исследований о варяжском вопросе», опубликованные в 1862-1863 гг. (в 1876 г. вышло их переработанное и расширенное переиздание «Русь и Варяги»), «в высшей степени замечательным» и прямо признал, что против некоторых его доводов «ничего нельзя возразить».

Да еще при этом сказав, что некоторые антинорманисты, «главным образом г. Гедеонов, беспощадно раскрыли слабые стороны норманской школы, которые вызывали противоречие. Само дело от этого только выиграло» (Куник мысль о полезности борьбы норманистов и антинорманистов, как им подчеркивалось, для подлинной науки, т. е. все же не для той, что придумана норманистами, и к которой он пришел благодаря Гедеонову, проводил затем и в частных случаях. Так, в письме к известному специалисту в области южнорусских древностей Ф.К. Вруну от 29 декабря 1870 г. он воскликнул: «was ware die echte Wissenschaft ohne kampf!»). Хотя, как говорил историк в адрес норманизма, «трудно искоренять исторические догмы, коль скоро они перешли по наследству от одного поколения к другому». «Нет сомнения, что норманисты» (а Куник использовал, если привести формулировку Клейна, это «клише советской пропаганды...», и «норманистом» именовал, как уже отмечалось, даже Нестора-летописца) разбирали, по его словам, «главные свидетельства не с одинаковой обстоятельностью и не без пристрастия» и приписывали скандинавам «такие вещи, в которых последние были совершенно невиновны».

И, переходя от слов к делу, сам принялся за «искоренение исторических догм», в 1862 г. заметив в отношении своей монографии «Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen» (Призвание шведских родсов финнами и славянами. Bd. I-II. - SPb., 1844-1845), сыгравшей огромную роль в закреплении норманизма в мировой науке и чьи положения повторяют нынешние норманисты, что «я должен теперь первую часть своего сочинения объявить во многих местах несоответствующею современному состоянию науки, да и вторую часть надобно, хоть в меньшей мере, исправить и дополнить». А какое значение придавал книге в момент ее написания и выхода автор, видно из его письма Погодину, в котором он сообщает, что «нарочно» включил в ее состав «те главы, которые посредством обдуманных лингвистических исследований, связанных историческими доказательствами и основанных на твердых принципах сравнительной словено-нормандской грамматики, направлены к тому, чтобы навсегда защитить оспариваемые положения русской и польской истории от всех лжемудрствований и неточных неграмматических этимологий», и что имена русских князей, «русские» названия днепровских порогов и др., по крайней мере большей частью соответствуют древнесеверным и что во многих из них «чисто шведские звуковые законы явно бросаются в глаза».

И эти «чисто шведские звуковые законы» тогда настолько «явно бросались в глаза» Кунику, что он в имени Владимир окончание на мир посчитал заимствованным от гото-германского и «с высокой долей вероятности» отнес к скандинавам былинного Илью Муромца. Но прошло совсем немного времени, был издан труд Гедеонова, и под его влиянием исследователь, отмежевываясь от тогдашних любителей фамильярничать с русскими древностями, с легкостью фокусника превращавших их в скандинавские, уже решительно заявил: «...Я не принадлежу к крайним норманистам» и «вовсе не думаю норманизировать древнюю Русь...». Под тем же влиянием Куник окончательно убедится в полнейшей невозможности доказать правоту норманизма на историческом поле, что и заставит его обратиться за решением чисто исторического вопроса к той области, где, используя натяжки и подмены, это можно попытаться сделать. И в 1875 г. он резюмировал: «После того как, по крайней мере в русской науке, признано невозможным разрешить варяго-русский вопрос чисто историческим путем, решение его выпадает на долю лингвистики...»100.

Другой принципиальный оппонент Гедеонова М.П.Погодин также во всеуслышание сказал, что после Г. Эверса у норманской системы не было «такого сильного и опасного противника» как Гедеонов и что его исследование «служит не только достойным дополнением, но и отличным украшением нашей историко-критической богатой литературы по вопросу о происхождении варягов и руси. Он осмотрел вопрос со всех сторон, переслушал всех свидетелей, сравнил и проверил все показания, много думал о своих заключениях»». И также открыто, как и Куник, признал несостоятельным ряд принципиальных догматов норманской теории. Особенно впечатляюще обрисовал урон, нанесенный Гедеоновым безраздельно господствующему тогда норманизму, и в силу того весьма самодовольному, норманист Н.Ламбин. Гедеонов, подытоживал он в 1874 г., «можно сказать, разгромил эту победоносную доселе теорию... по крайней мере, расшатал ее так, что в прежнем виде она уже не может быть восстановлена». И уже сам, под воздействием критики Гедеонова чуть ли не полностью разочаровавшись в норманской теории (а четырнадцатью годами ранее он называл летописца «первым, древнейшим и самым упорным из скандинавоманов»), вел речь о ее «несостоятельности», что она доходит «до выводов и заключений, явно невозможных, - до крайностей, резко расходящихся с историческою действительностью. И вот почему ею нельзя довольствоваться! Вот почему она вызывала и вызывает протест!».

В 1931 г. норманист В.А. Мошин подытоживал, что труд Гедеонова - «одно из самых солидных исследований в этой области, а самое научное и наиболее критическое из всех выступивших против норманизма», что его критика «сильно пошатнула основания норманской терии» и что «беспристрастный исследователь» Гедеонов «похоронил "ультранорманизм" шлецеровского типа», побудив тем самым «ученых к новым наблюдениям над языческой культурой восточных славян, результатом чего явилось создание сложной картины истории русской культуры в ее непрерывном естественном развитии». Да и иностранные норманисты отмечали, например, датчанин В.Томсен, что сочинение Гедеонова, «по крайней мере, производит впечатление серьезной обдуманности и больших познаний...». В 1960 г. и Л.С.Клейн говорил, что «Гедеонов был очень сведущ в лингвистике, и его критические замечания заставили даже лингвиста Куника поколебаться в некоторых скандинавских этимологиях»101.
В 1904 г. академик А.А. Шахматов, рассуждая о Сказании о призвании варягов, подчеркнул, что «здравая критика, внесенная в понимание его Эверсом, Костомаровым, Гедеоновым, Иловайским и другими, показала всю шаткость основания, на котором строили свое здание норманисты». В 1931 г. Мошин, решительно отвергая распространенное мнение о низкой ценности трудов анти- норманистских, констатировал: «Эверса, Костомарова, Юргевича, Антоновича никак нельзя причислять к дилетантам, а, по моему мнению, этот эпитет нельзя приложить и к Иловайскому, филологические доказательства которого действительно слабы, но который в области чисто исторических построений руководился строго научными методами, и доказал свою большую эрудицию в русской истории прекрасным трудом "История России".... Некоторые же открытия Иловайского, осветив по новому различные моменты древнейшей истории Руси, получили всеобщее признание, и заставили даже наиболее упорных его противников внести в свои конструкции необходимые корректуры».

Норманиста Мошина, прекрасного знатока историографии варяжского вопроса, ценившего труды предшественников все же не по тому, кто их написал - «свой» (норманист) или «чужой» (антинорманист»), а по качеству доказательной базы pro et contra, заставили высказаться в защиту названных историков, по его словам, «краткие характеристики» этого вопроса, попадающиеся «в учебниках и популярных трудах по русской истории». Не только не дающие, подчеркивал он, «действительной картины его развития, но часто страдающие значительными и вредными ошибками». Такими же значительными и вредными ошибками была полна и та историография, по которой только и получил представление об истории разработки варяго-русской проблемы археолог Петрухин. Так, в 1983 г. И.П. Шаскольский отозвался о фундаментальном труде Гедеонова «Варяги и Русь», составившем эпоху в науке, очень нелестно: в этом произведении «советский антинорманист» почувствовал «налет дилетантизма». В 1993 г. А.П.Новосельцев вел речь о «посредственности типа Иловайского», «который очень вольно обращался с фактами...», и что теория Гедеонова о тождестве варягов с южнобалтийскими славянами «ни одним серьезным ученым не была принята»102.
Петрухин, принадлежа, конечно, к «серьезным ученым» и потому выставляя историка Гедеонова непрофессионалом, в 2009 г. обвинил его еще и в подлоге: «Дело доходит до прямых мистификаций: так, Ипатьевской летописи приписывается фраза, повествующая о неких сербских князьях "съ кашуб, от помория Варязкаго, от Старого града за Кгданьском" (Гедеонов 2004: с. 142)». Ибо, по его категоричному тону, «ничего подобного в Ипатьевской летописи нет...». Почему же нет. В Ермолаевском списке Ипатьевской летописи (с. 227 издания 1843 г., и эта страница указана Гедеоновым), отмечено, что польский король Пшемысл II был убит (1296) за смерть своей первой жены Лукерии, которая «бо бе рода князей сербских, с кашуб, от помория Варязкаго». Стараясь дискредитировать антинорманистов всяческими неправдами, Петрухин представляет их не только мистификаторами, но полными невеждами в вопросах, хорошо известных неисторикам, буквально на глазах и без какого-либо смущения передергивая факты. Так, внушает он, Фомин утверждал на конференции в Эрмитаже в мае 2007 г., что «летопись не знала ничего об Англии, ибо в космографическом введении говорится лишь о Британии (Вретаньи)», и что он при этом игнорирует тот «исторический факт, что сам киевский князь Мстислав носил английское имя Гаральд, будучи сыном английской принцессы-беженки». Но Фомин, а материалы этой конференции изданы (а Петрухин лично слушал его выступление), лишь заметил, нисколько не касаясь англо-русских связей XI—XII вв., что земля «Агнянска» ПВЛ указывает не на Англию, которая именуется в летописи «Вротанией», «Вретанией», «Британией», а на южную часть Ютландского полуострова103 (этот сюжет помещен в самом начале первой части настоящей монографии).

Как специалиста-археолога Петрухина характеризует его «норманско-хазарская» концепция, в которой псевдоскандинавские погребения в камерах занимают центральное место и через призму которой он несколько десятилетий псевдореконструирует историю Киевской Руси. И эта псевдореконструкция настолько не соответствует источникам, что вызывает протест даже у ученых, не сомневающихся в норманстве варягов. Так, в 2000 г. византинист Г.Г.Литаврин отметил, что Петрухин (а вместе с ним и его соавтор Д.С.Раевский, специалист по скифам и «семантики изобразительного искусства Евразии в древности») несколько преувеличивает роль норманнов на Руси и что он не имеет оснований для вывода о заметном «хазарском компоненте» в русской культуре, т. к. «нет решительно никаких доказательств того, что их влияние на духовную культуру и политическую систему Древней Руси был сколько-нибудь глубоким и длительным». Но доказательства Петрухину вообще-то и не нужны. Потому что есть его личное мнение. Его и достаточно. И согласно которому, большие курганы Черниговщины (Черная Могила и Гульбище) насыпаны с соблюдением скандинавских обычаев, а в Черной могиле (60-е гг. X в.,) всем надлежит видеть, если они, конечно, не хотят прослыть либо всего лишь простыми «любителями старины», либо приверженцами «кондового антинорманизма», захоронение знатного русского дружинника «скандинавского происхождения» («русского феодала варяжского происхождения»), осуществленное небывалым славяно-норманно-хазарским сообществом того времени: «славяне, норманны и хазары возвели своему предводителю единый монумент»104.

Большой курган Черная могила вошел в науку как погребальный памятник норманна посредством X. Арбмана. И вошел потому, что шведский археолог отнес - так ему захотелось - к скандинавским мечи, которые являются франкского производства и которые имели самое широкое хождение по всей Европе (они найдены там, где скандинавов никогда не было). Отнес он к скандинавским и два орнаментированных рога-ритона. Но при этом признав, что орнаментация обеих оправ носит не скандинавский, а восточный характер, что весь остальной погребальный инвентарь, от шлема до одежды, чужд скандинавской материальной культуре, что в кургане не найдено скандинавских женских украшений и что погребенная здесь женщина, видимо, не носила традиционной скандинавской одежды. И все эти допуски и натяжки Арбмана в отношении Черной могилы английский археолог П.Сойер привел в 1962 г. в качестве ярчайшего примера тенденциозной аргументации.

Но выдумки Арбмана были приняты Петрухиным (в 2003 г. он представил погребальный комплекс кургана как «настоящую модель Вальхаллы») и приняты, несмотря на то, что в 1960-1970-х гг. антрополог Т.И.Алексеева констатировала отсутствие в Черниговском некрополе германских (норманских) особенностей. Да и сам он в 1981 г. отмечал, что Черная Могила и Гульбище, видимо, содержали сожжение в деревянных камерах, что довольно редко встречается в Скандинавии, но обычно для Черниговщины. В 1998 г. В.В.Седов указал, что особенности обрядности Черной Могилы: «предметы вооружения и конского снаряжения на кострище были сложены грудой, остатки кремации с доспехами были собраны с погребального костра и помещены в верхней части кургана - не свойственны скандинавам, но имеют аналогии в других дружинных курганах Черниговской земли»105.

Яркий пример тенденциозной аргументации Петрухин демонстрирует и оценкой вышеупомянутых двух серебряных фибул, открытых в Киевском некрополе. Ибо, несмотря на отмеченный М.К.Каргером факт использования одной из них не по прямому назначению (застежка), а как подвеска-медальон, несмотря на заключению Т.И.Алексеева о совершенном отсутствии у погребенных в камерах Киева германских черт, несмотря на наличие славянских височных колец «волынского типа», представлявших собой специфический женский племенной убор восточных славянок, он убеждал ив 1981, и в 1995 гг., что эти «фибулы свидетельствуют о скандинавском этносе погребенных» двух киевских знатных дам (и увидел в височных кольцах в их могилах факт отражения процесса ассимиляции норманнок, доказательство их местных связей и принадлежности «к древнерусской крещеной знати»), А в 1998 г. на основе одного ложного заключения Петрухин вывел другое ложное заключение: «придворные дамы Ольги» были скандинавского происхождения. И в 2008 г. он все также говорил о скандинавских дружинных древностях X в. в гнёздовских курганах и Киевском некрополе106.
Манеру трактовки археологического материала Петрухин перенес на работу с русскими летописями, в связи с чем говорит не то, что там есть на самом деле, а что ему, как норманисту, видится: что имеются данные «прямых источников о скандинавском происхождении названия русь...», что что «варяги для Нестора - жители Скандинавии...», что «летописец знал из дошедших до него преданий, что само имя «русь» имеет варяжское (скандинавское) происхождение...», что он согласовывал предания «о происхождении руси из Скандинавии... с общим этноисторическим контекстом», что летопись содержит предание «о варяжском - скандинавском - шведском происхождении руси...»), что летописцы были «первыми "норманистами"» (последнее в соавторстве с Е.А. Мельниковой)107. В той же манере он совместно с той же Мельниковой «анализирует» и труд Константина Багрянородного «Об управлении империей» (середина X в.), утверждая, что для него народ «росов» тождественен со скандинавами и противопоставлен славянам как дружина, пользующаяся скандинавским языком. Но император не отождествляет русь со скандинавами (у него даже нет такого слова), да и о ее языке молчит совершенно. Хотя будь он неславянским, то венценосный автор этот факт, в силу очень хорошего знания при византийском дворе реалий русской жизни, обязательно бы отметил. Отметил бы еще и потому, что свой трактат Константин писал для сына Романа, будущего императора, желая ознакомить его, как сказано во вступлении, с нравами, происхождением, торговлей, военной силой, союзами и т. д. варваров, с которыми контактировали византийцы. И посему был обязан дать ему о последних самую полную информацию, ибо от того зависело будущее Византийской империи.
Для археолога Петрухина, естественно, нет сомнений, что «русские» названия порогов «имеют прозрачную скандинавскую этимологию», «наиболее удовлетворительно этимологизируются из древнескандинавского (до диалектного распада) или древнешведского (с восточноскандинавскими инновациями) языка»108. Но будь он сторонником иной версии этноса варягов и руси, то с неменьшим бы энтузиазмом декларировал «прозрачность» иной этимологии. Хотя бы той же мексиканской, о которой, иронизируя двести лет назад над «счастливыми» объяснениями «словоохотливых изыскателей» «русских» названий порогов из скандинавского, славянского и венгерского, сказал Г. Эверс. Призрачность выводов Петрухина показывает тот факт, что, согласно сагам, скандинавы появляются в Византии лишь в конце 20-х гг. XI в., в связи с чем они ничего не могли сообщить Багрянородному, скончавшемуся за 70 лет до этого - в 959 году. А время появления норманнов в Империи установил крупнейший византинист XIX в. В.Г.Васильевский, не сомневавшийся в скандинавском происхождении варягов. Он же отметил, что византийские источники отождествляют «варангов» и «русь», говорящих на славянском языке, и отличают их от норманнов109.

Саги, отразившие историю скандинавов, перечеркивают домыслы о скандинавских названиях днепровских порогов еще и тем, что, согласно их показаниям, норманны абсолютно не знали знаменитого Днепровского пути, так хорошо известного нашим варягам. Как установил в 1867 г. В.Н. Юргевич, саги хранят «совершенное молчание... о плавании норманнов по Днепру и об его порогах». В связи с чем он задал весьма уместный в таком случае вопрос: «Возможно ли, чтобы скандинавы, если это были руссы, не знали ничего и нигде не упомянули об этом, по свидетельству Константина Порфирородного, обычном пути руссов в Константинополь?». Ученик Л.С.Клейна Г.С.Лебедев вынужден был признать в 1985 г., что путь «из варяг в греки» «как особая транспортная система в северных источниках не отразился», и объяснял это тем, что он представлял собой явление восточноевропейское, и норманны познакомились с ним лишь тогда, когда он уже сложился «как центральная государственная магистраль». Иначе говоря, познакомились с ним тогда, как давно сложилась вся его топонимическая номенклатура, которая в первую очередь охватывала пороги, становившиеся огромным испытанием для всех, кто хотя бы раз прошел через них, и что, естественно, оставляло в памяти неизгладимый след110. Вместе с тем следует заметить, что в сагах присутствует описание того пути, которым норманны ходили вокруг Европы в Константинополь. Так, норвежский конунг Сигурд Иорсалафари, идя в 1110 г. в Иерусалим, проследовал мимо Англии, Испании, через Гибралтар, мимо Сицилии и оказался в пределах Малой Азии. Побывав в святом городе и других местах, он сел на корабль в Акрсборге (современная Акка) и прибыл в Миклагард. Называют саги и маршрут очень близко прилегающий к Восточной Европе. Например, в 1107 г. конунг Сигурд, сын Магнуса Босого, оставив в Константинополе свой корабль, «домой в Норвегию поехал он по Венгрии, Саксонии и Дании...»111.

Для наглядности демонстрации ошибочности утверждений Петрухина по поводу «русских» названий днепровских порогов следует привести пример с Волгой и ее отражением в античной картографии. Самым первым надежным источником, зафиксировавшим довольно точное расположение этой реки и ее название, является «Географическое руководство» Птолемея (середина II в. н.э.), где дано описание ее течения и впадения с севера в Каспийское море, упомянут левый приток Волги, очевидно, Кама, даже отмечена близость русел Дона и Волги в их среднем течении. При этом, как подчеркивает А.В.Подосинов, район Волги «для греческих и римских авторов на протяжении почти всей античности и раннего средневековья оставался практически terra incognita. Так далеко на северо-восток Европы сами античные купцы едва ли доходили, а сведения, попавшие в их кругозор, они получали от посредников - скифо-сарматских племен...». Довольно странная ситуация. Греки через посредников получили и донесли в своих памятниках весьма близкую к реальности картину о Волге, на которой они никогда не бывали, и в тоже время скандинавы, которым отдается пальма первенства в открытии Днепровского пути и активная его эксплуатация на протяжении нескольких столетий, совершенно ничего не знают о нем.

Но норманисты прилагают все усилия, чтобы показать, как якобы скандинавы заходили далеко вглубь Восточной Европы и как якобы они, по словам М.Б.Свердлова, «великолепно знали» ее географию. Так, Подосинов, говоря, что Волгу можно видеть в названии p. Olkoga скандинавского трактата конца XIII - начала XIV в., считает, что именно со скандинавами, активно осваивавшими путь по Волге, пришли в Западную Европу сведения о ней, до того там неизвестные. А ведя речь об Эбсторофской карте (XIII в., Нижняя Саксония), на которой в Восточной Европе размещена река «Олхис, называемая также Волкаис», он утверждает, что представления картографа о Восточной Европе весьма путаны (река впадает в Северный океан, на ней размещены Новгород и Киев) и что «в этих западно- и северноевропейских упоминаниях названия Волги позволительно усматривать участие скандинавов - варягов-руси - в торговых и военных контактах восточных славян с поволжскими народами»112. Но если принять посылку ученого, что сведения о Волге, отразившиеся на этой карте, были получены от скандинавов, то тогда приходится констатировать, что они к ней и близко не подходили, а имели представление о величайшей реке Восточной Европы только в том виде, которое они могли получить только через многочисленных посредников и только через десятые руки.
В целом, насколько смутно представляли себе скандинавы Русь, т. е. насколько они ограниченно пребывали - по численности и по времени - на территории Восточной Европы, видно по такому принципиально важному факту, что, согласно сагам, столицей Руси предстает Новгород113. А упоминания о Киеве в сагах очень немногочисленные. Кроме того, что город стоит на Днепре, они не содержат о нем, замечает М.Б.Свердлов, демонстрируя «великолепное» знание скандинавами географии Восточной Европы, «никаких других обстоятельных и тем более достоверных сведений...»114. И это тогда, когда в «Хронике» Титмара Мерзебургского (ум. 1018) очень подробно рассказывается о столице Руси Киеве, а Адам Бременский, описывая в 70-х - 80-х гг. XI в. морской путь из южнобалтийской Юмны (Волина) в Новгород, отмечал, что от Юмны «за 14 дней под парусом приходят в Новгород на Руси. Столица последней - Киев, который соперничает с царствующим градом Константинополем»115.

А на каком языке все же получил Константин Багрянородный сведения о порогах, видно из того, что он дважды пишет «лрах, тогда как и он сам, и другие византийцы, - обращал внимание С. А. Гедеонов, - всегда передают славянское г своим у». В связи с чем историк заключил, что император «передает не русское г в слове порог, а вендское h в словeprah...», и охарактеризовал его информатора либо новгородцем, либо южнобалтийским славянином. В 1985 г. М.Ю. Брайчевский к «русским» названиям днепровских порогов привел убедительные параллели из осетинского (аланского) языка, вместе с тем подчеркнув, что из германских языков нельзя объяснить ни одного из них116.
Уровень своего «исторического анализа» Петрухин демонстрирует и тем, что объявляет недостоверным, по причине лишь несоответствия норманской теории, следовательно, своим воззрениям, сообщение сирийского автора VI в. Псевдо-Захария (или Захария Ритора), в «Церковной истории» которого назван народ «рус» (hros), живущий к северу от Кавказа. Хотя о пребывании русов в южных пределах Восточной Европы в доваряжскую эпоху свидетельствуют многие византийские (речь о некоторых из них уже шла) и восточные авторы. Стоит также привести слова, сказанные в 1939 г. А.П.Дьяконовым по поводу этих hros и показывающие надуманность настойчивого разговора археолога о легендарном характере их упоминания у Псевдо-Захария: «Собственные имена народов обычно не создаются фантазией даже в легендах, а скорее являются реальной точкой отправления для создания легенд»117. Этот же уровень Петрухин демонстрирует утверждением, что поход руси на Каспий начала X в. (между 911 и 914) сильнейшим образом напоминал «морские набеги викингов на Западе, в империи Каролингов: разграбив побережье Каспия, русы укрылись на близлежащих островах, и неопытные в морских сражениях местные жители были разбиты, когда попытались на своих лодках сразиться с русами». Довольно близко - но независимо - к тому, как в 1841 г. вводил в науку очередной весомый норманистский аргумент «ультранорманист» М.П. Погодин: «Обстоятельства русского нападения на берег Каспийского моря и росского на Константинополь одни и теже с нападением норманнов на берега всех европейских морей, и доказывают их одно северное происхождение, а не восточное»118.
И объявляя недостоверным то, что было в истории, Петрухин в качестве достоверного преподносит то, что в ней отсутствовало. Так, по его заверениям, долженствующим показать масштаб действий скандинавов в балтийском регионе, следовательно, на Руси, «Волин поморян входил в зону скандинавской колонизации... Рюген и устье Одера также были колонизированы в эпоху викингов...». Но на Рюгене-Руси скандинавы если и появлялись, то только в том случае, о котором говорил Саксон Грамматик в рассказе о боге Святовите, который пользовался особенным почетом у славянского населения Балтики (его храм находился в столице ругов Арконе): «Даже соседние государи посылали ему подарки с благоговением: между прочими, король датский Свенон, для умилостивления его, принес в дар чашу искуснейшей отделки...»119.

Волин, а он как раз и находился в устье Одера (но чего, оказывается, не знает Петрухин), также нельзя отнести к «зоне скандинавской колонизации». Волин (немцы именовали его Winetha, Julin, Jumne, Jumneta) источники представляют величайшим из городов Европы. Гельмольд вслед за Адамом Бременским называет его «знаменитейшим», говорит, что «это действительно был самый большой город из всех имевшихся в Европе городов, населенный славянами вперемешку с другими народами... Этот город, богатый товарами различных народов, обладал всеми без исключения развлечениями и редкостями». И уже в IX в. он занимал площадь в 50 гектаров, и его население в X в. состояло порядка из 5-10 тысяч человек (для сравнения, шведская Бирка, которую обычно характеризуют не только как крупнейший торговый центр Швеции, но и всего балтийского Поморья, была расположена, отмечал в 2009 г. шведский ученый Д.Харрисон, на территории 7 га и число жителей в ней колебалось от 500 до 1000 человек, а датский Хедебю в пору своего расцвета - X в. - занимал площадь 24 га, и его население насчитывало несколько сотен человек, может быть, даже более тысячи). В XI в. балтийская торговля, достигшая цветущего состояния, была сосредоточена именно в Волине (около него обнаружена почти треть всех кладов Поморья), и он, в чем были твердо убеждены на Западе, уступал только одному Константинополю. Датский король Гаральд (936-986), захватив Волин, выстроил здесь крепость, названную по скандинавскому имени Волина Юмна или Йомсборг. Вскоре она перешла на сторону славян, сделалась убежищем всех «приверженцев язычества», и в ней пребывали как датчане, так и славяне (была разрушена датским королем Магнусом в 1042 г.)120.
В силу все той же непреодолимой приверженности к «историческому анализу» Петрухин в книгу «Мифы древней Скандинавии» (2003) вставил важнейшие сюжеты нашей ПВЛ - о призвании Рюрика, Синеуса и Трувора, о Олеге Вещем и Игоре Святославиче. Вставил вроде бы как для сопоставления с мифами и преданиями скандинавов. На самом же деле эти летописные известия, взять хотя бы одну только авторскую характеристику их героев и участников (имена Олега и Ольги суть скандинавские, русь - скандинавы, клянущиеся Перуном, «Святослав заслужил Вальхаллу»), воспринимаются именно как скандинавские. Этот восприятие еще больше усиливается тем, что всем этим «вальхаллическим» рассуждениям предшествует подробно изложенный рассказ Ибн Фадлана о похоронах руса, в котором автор видит норманна-викинга («русского вождя», следовавшего завету Одина, что этому же завету «следовали и русские языческие князья X века...», как ему следовали и «правители Швеции»), которого хоронили «русские мужи»121.

Так, рассказ арабского путешественника, наряду с названными сюжетами ПВЛ о первых русских князьях, стал, благодаря археологу Петрухину, «мифом древней Скандинавии». А такой прием подачи материала, очень далекий от подлинной науки, заставляет уже вспомнить заключение Г.Ф.Миллера, в 1773 г. высказанное в адрес шведа О. Далина: что он «употребил в свою пользу епоху варяжскую, дабы тем блистательнее учинить шведскую историю...», и что все его выводы основываются «на одних только вымыслах, или скромнее сказать, на одних только недоказанных догадках, не заслуживали бы места в другой какой основательно писанной истории». Но Далина еще как-то можно понять. Как вообще всех его соотечественников, чье национальное самолюбие уже несколько столетий сладко тешится ложной мыслью об основании их предками Русского государства. И, не имея к тому никакого отношения, они, видимо, в качестве доказательства поставили в г. Норрчепинге памятник «первым русским князьям-скандинавам Рюрику, Олегу и Игорю» с датой 862. Видимо, все эти князья были родом из этого портового города, и в один год норрчепингская тройка «друзей-князей» разом его покинула, перебравшись на постоянное местожительство на Русь. Памятник в честь Рюрика поставлен еще и в городе Нортелье. Будем надеяться, что эти шведские города не поссорятся122.
Петрухин, понимая всю зыбкость исторических и археологических «аргументов» норманистов, пытается расширить их поле, как и когда-то Куник, за счет лингвистики, безропотно переносящей насилие, уже многие годы творимое над ней кому не лень. И с 1985 г. он активно проводит, то отдельно, то вместе с Мельниковой, идею о скандинавской этимологии названия «Русь». В 2005 и 2008 гг. археолог так объяснял читателю, способному вообще-то спокойно заметить несоответствия между его декларациями и показаниями источников, «почему шведы именовали себя на Востоке гребцами, а не викингами, как они звались на Западе?»: «Дело в том, что на Запад скандинавы отправлялись в поход на больших парусных судах. На реках же Восточной Европы эти суда были непригодны: часто приходилось не только (!? - В.Ф.) плыть против течения. Здесь нужна была сила гребцов», т. е. руси, имя которых эстонцы передали славянам123.

Но, во-первых, викингам, если бы они действительно надумали идти на Русь, надо было бы переплыть бурное Балтийское море, что не под силу никаким гребцам и что можно сделать только под парусом. Это Петрухин может проверить на себе. Во-вторых, норманны совершали множество походов на гребных судах по рекам Западной Европы. И ровно в половине всех этих случаев они шли против течения (а как еще со стороны моря им можно было проникнуть вглубь материка и островов?), например, Сены, Шельды, Соммы, Лауры, Гаронны, Адура, Мааса, Рейна, Эльбы, Вьенны, Роны, Темзы, Банна, Лиффея, Война, Шаннона. Понятно, что для преодоления течения этих рек, разумеется, «нужна была сила гребцов». Но гребцами-русью викинги местному населению не представлялись. И понятно почему: они воины и только воины, независимо от того, как преодолевали расстояние (по логике норманистов, народы мира непременно должны называться «пешеходами», «конниками», «кавалеристами», «лыжниками», «лодочниками», «моряками» и пр.). А оскорблять себя низким прозвищем «гребцы», да еще при встрече с противником, в руках которого оружие, воинственные викинги, также державшие в руках оружие, естественно, не могли. И если сами скандинавы «называли себя руссами, - справедливо заметил в 1838 г. даже такой «ультранорманист», как О.И.Сенковский, - то очень трудно придумать благовидную причину, почему в сагах это имя не является почти на каждой странице. Если только другие народы давали им название руссов, то очень странно, что нордманны, покорив славянские земли, приняли имя, чуждое своему языку и себе, и основали империю под иностранным и, конечно, обидным для себя прозвищем!»124.
В-третьих, слово Ruotsi в отношении Швеции зафиксировано лишь применительно ко времени XVI-XVII веков125. И потому, чтобы брать во внимание факт наименования Швеции Ruotsi и проводить между ним и названием «Русь» какие-то связи, надо сначала доказать, а это, надлежит напомнить археологу-«филологу» Петрухину, одно из непреложных правил исторической критики, что финны называли Швецию Ruotsi и в IX-XI веков. К тому же название Rootsi-Ruotsi распространялось, на что обращали внимание специалисты в 1900 и 1954 гг., не только на Швецию, но и на Ливонию. А задолго до них о том же самом говорил Ломоносов. И справедливость их слов подтверждает, например, факт наименования в папских буллах XII-XIII вв. Ливонии «Руссией»: Климент III в 1188 г. утвердил епископство Икскюль «in Ruthenia»; Гонорий IV в 1224 г. вел речь о ливонских епископах, «надежно обосновавшихся в Руссии»; Урбан IV в 1264 г. считал восточную Летгалию лежащей «in regno Russiae»126.

В 1859 г. В.И.Ламанский, указывая, что славяне познакомились со шведами не через финнов, а непосредственно, подчеркнул, что нет названия народа, происшедшего «от его рода занятий или промысла», и что если бы шведы слыли у себя под нарицательным именем гребцов, «то слово это непременно утратило бы свое прежнее значение и было бы заменено другим». Но в Швеции в XIII в. слово Rodsin - гребцы имело значение нарицательное, и что «еще теперь по-шведски гребец - rodare». И весьма, разумеется, сомнительно, продолжал он далее, чтобы шведы в 839 г. перед императором Людовиком Благочестивым «на вопрос кто они? что за люди? и какого роду? стали бы отвечать Rodsin - гребцы». К тому же это слово в IX в. было понятно каждому немцу (как оно понятно ему и сегодня), и Вертинские анналы не преминули бы перевести и объяснить его, «если бы Rhos было бы все одно, что Rodsin». И «если бы русь были Rodsin - гребцы, - задавался Ламанский уместным вопросом, - стали бы немцы называть нас ругами?». К сказанному он с иронией добавил, что в пределах Карпатской Руси насчитывается «до 30 поселений, которые стоят в известном сродстве со шведскими Rodsin (гребцами). Вероятно, в подтверждение этого положения г. Куник указал на деревню Русин, в нынешней Галиции, которая может быть населена норманнами», непонятно каким образом обратившимися «в чистых русаков, которых еще в настоящее время легко поймет русский с Байкала».

Еще раньше, в 1820-1830-х гг. Г.А. Розенкампф отметил, что слова Ruotsi и Рослаген «не доказывают ни происхождения, ни отечества руссов». Rodslagen (т. е. корабельный стан), объяснял он, производно от rodhsi-гребцы, причем буква d в произношении слова Rodslagen «почти не слышна», а затем ее вовсе выпустили, так что оно стало звучать как Roslagen. Вместе с тем Розенкампф обратил внимание на то, что в Упландском своде законов 1296 г. нет понятия Rodslagen, что термин rodhsi употребляется там в смысле профессии, а не в значении имени народа, и что в том же значении он используется в Земском уложении середины XIV в., составленном из областных сводов, и в уложении 1733 года. А из этого следует, что в XVIII в. термин rodhsi употреблялся в Швеции в профессиональном значении, следовательно, он никогда не употреблялся в значении племенного имени. После чего ученый заключил: вооруженные упландские гребцы-«ротси» не могли сообщить «свое имя России». Не преминув при этом заметить, что «еще удивительнее, что Шлецер мог так ошибиться и принимать название военного ремесла за имя народа»127 (Рослаген - часть береговой полосы шведской области Упланда напротив Финского залива, от названия которой шведские норманисты XVII в. выводили имя Русь. За ними Шлецер считал, что из Рослагена образовались финское «Ruotsi» и славянская «Русь», и что оттуда вышли варяги-русь).
В 2009 г. В.В.Мурашова на страницах журнала «Российская история» выступила со статьей, где ее раздражение автором настоящих строк усилено все теми же, что и в случаях с Клейном и Петрухиным, амбициями археолога-норманиста: свою статью она снисходительно адресует «не археологам (которым и так ясна суть дела), а историкам». Хотя ее союзники - раздражение и амбиции - являются, как показывает даже бытовой опыт, никудышными помощниками, способными лишь скомпрометировать всякого, кто им доверится. Об уровне профессионализма исследователя говорит в первую очередь знание им историографии. Ибо это свидетельствует, насколько он глубоко вошел в тему, насколько он хорошо понимает проблемы, привлекающие внимание специалистов, насколько и почему последние расходятся в их решении и почему ими отринуты те или иные положения предшественников, т. е. насколько сам он - слегка ли, или все же основательно, как то и подобает истинному ученому, - берется за дело. К тому еще стоит добавить и его умение следовать правилу научной дискуссии, изложенному, например, Ломоносовым осенью 1749 г. в ходе полемики с Миллером: «ежели он прямым путем идет, то должно ему все противной стороны доводы на среду поставить и потом опровергнуть». И лишь затем привести свои доводы, а в конце, как водится, подвести итоги.

Но Мурашова, априори уверенная в том, что идет самым прямым путем, сразу же и от имени «научного сообщества» - аргумент, в ее глазах, главный - отнесла Фомина к «вне- или околонаучным кругам». Затем, желая блеснуть перед историками своей осведомленностью в вопросах противостояния «научного сообщества» и «околонаучных кругов», она с полным пониманием «сути дела» изрекает: «Споры были страстными, накал эмоций - нешуточный. Особенно остро полемизировали во второй половине XVIII в. Например, Ломоносов в 1764 г. писал: "Каких же не было шумов, браней и почти драк! Миллер заелся со всеми профессорами, многих ругал и бесчестил словесно и письменно, на иных замахивался в собрании палкою и бил ею по столу конференцскому. И наконец у президента в доме поступил весьма грубо, а пуще всего асессора Теплова в глаза бесчестил"».
Но блеснуть ей удалось совершенно иным, т.к. во второй половине XVIII в. по варяжскому вопросу Ломоносов и Миллер ни «особенно остро», ни как-то еще по другому не полемизировали. Потому что по данному вопросу они все сказали друг другу давно: в 1749-1750 годах. Сама же «Краткая история о поведении Академической канцелярии в рассуждении ученых людей и дел с начала сего корпуса до нынешнего времени», написанная Ломоносовым за семь месяцев до смерти - в августе 1764 г. - и на которую в данном случае ссылается Мурашова, представляет собой, как видно из ее названия, исторический обзор деятельности Академии наук. И в ней, в соответствии с поставленными задачами, автор излагает историю Академии с момента ее основания, в том числе и события 1749-1750 годов. И этот совсем уж кратенький рассказ о событиях четырнадцатилетней давности, о которых так много говорилось и говорится, что они известны и неисторикам, Мурашова принимает и выдает за фантомную острую полемику «второй половины XVIII в.».

Так, перо норманиста, представителя «научного сообщества», создало новую фальшивку и ввело ее в науку. Причем ссылка на этот документ дана ею не на прямую, хотя он и включен в десятый том «Полного собрания сочинений» Ломоносова, а посредством обращения к примечаниям к шестому тому Но именно в этом томе как раз очень подробно и очень обстоятельно освещена дискуссия 1749-1750 гг. и все ее перипетии и приведены выдержки из многих источников, в том числе из сочинения Ломоносова 1764 г., которую цитирует Мурашова (хотя там подчеркнуто и это очень трудно не заметить, что она относится к последискуссионному времени). Конечно, во всех этих деталях, как и в самом многогранном историческом наследии Ломоносова, так с «ходу-мимоходу» не разобраться, что и объясняет, но нисколько не прощает появление фальшивки Мурашовой.
Думается, тому есть еще одно объяснение - это весьма отдаленное представление автора, заведующей Отдела археологических памятников Государственного исторического музея, об историографии вообще и историографии археологических изысканий в области русских древностей, в частности. Иначе как расценить ее отсылку на статью, в которой она рекомендует ознакомиться с последней, И.В.Кураева, в которой в 2001 г. были подведены лишь итоги изучения Гнёздовского курганного некрополя (где достойны внимания размышления, характеризующие собой все тот же упрощенный взгляд на суть варяго-русского вопроса и споров вокруг него, и о чем шла речь в разговоре о Л.С. Клейне: что если археолог Д.А. Авдусин вначале выступал «с позиций непримиримого антинорманизма», полностью отрицая присутствие скандинавов среди погребенных, то затем, признав наличие некоторого числа норманских захоронений, проявлял антинорманизм «в более мягкой форме»),
И Мурашову, то ли невнимательно прочитавшую статью Кураева, то ли не читавшую ее вовсе, ввел в заблуждение масштабный заголовок к ее скромным семи страницам - «Историография варяжского вопроса», хотя к нему и дано скобочное пояснение: «по исследованиям погребений Гнёздова»128. К тому же историография данного вопроса неизмеримо богаче его археологической составляющей. А с нею, для расширения научного кругозора и для избежания изобретений псевдоисторических и псевдоисториографических фактов, археологу Мурашовой следовало бы обязательно ознакомиться. И внимательно почитать если уж не обзоры XIX в. (например, норманиста К.Н. Бестужева-Рюмина и антинорманиста И.Е.Забелина), то хотя бы соответствующие работы классического норманиста В.А. Мошина, «советского антинорманиста» И.П. Шаскольского и даже «вненаучного» Фомина, перу которого принадлежат монографии и статьи по варяго-русскому вопросу и его историографии129.

Свое «опровержение» историка Фомина «блестяще» знающая «суть дела» археолог Мурашова строит на двух принципиально ошибочных тезисах, ставших основополагающими для археологов, занимающихся изучением варяго- русских древностей. Это, во-первых, тезис о том, что «историки, опирающиеся в своих исследованиях на письменные источники, вынуждены пользоваться косвенными свидетельствами... ограничены прежде всего тем, что корпус письменных памятников давно известен и обнаружение новых источников, касающихся эпохи образования Древнерусского государства, маловероятно. Между тем источниковая база археологии в процессе регулярных полевых исследований, постоянно увеличивается». Во-вторых, что «если отвлечься от свидетельств письменных источников и идеологической нагрузки и рассмотреть лишь мир вещественных источников, то получим картину, лишенную тенденциозности».
Первый тезис начал утверждаться советской науке в 1960-х гг., когда признанный авторитет в области изучения Древней Руси и руководитель раскопок в Новгороде А.В. Арциховский провозгласил и в 1962 г. в Риме на международном конгрессе, и в 1966 г. в нашей печати, что «варяжский вопрос чем дальше, тем больше становится предметом ведения археологии.... Археологические материалы по этой теме уже многочисленны, и, что, самое главное, число их из года в год возрастает. Через несколько десятков лет мы будем иметь решения ряда связанных с варяжским вопросом загадок, которые сейчас представляются неразрешимыми». Одновременно с тем ученый перечеркнул возможности письменных источников в его разрешении, сказав, что для IX-X вв. «они малочисленны, случайны и противоречивы».
В 1970 г. Л.С.Клейн, Г.С.Лебедев, В.А.Назаренко в вышерассмотренной статье также особо выделяли тот момент, что в исследовании сюжетов спора о варягах «археологические данные чрезвычайно важны, а при сугубой скупости письменных источников являются решающими. Кроме того, интенсивность многолетних штудий привела к тому, что имеющиеся письменные источники практически оказались исчерпанными, а перспективы их пополнения почти что равны нулю, тогда как археология непрерывно обогащается новыми важными фактами и за каждые три десятилетия удваивает количество своих источников». В 1971 г. историк И.П. Шаскольский повторил вслед и за Арциховским, и за своими оппонентами по «дискуссии» 1965 г., тем самым безоговорочно капитулируя от имени историков перед археологами, что если круг письменных источников исчерпан, то число археологических источников продолжает накапливаться130.

Так, в нашей науке археологи были объявлены единственными монополистами в трактовке важнейшего вопроса русской истории, и в этой трактовке последнее слово, по общему согласию, было узаконено только за ними. И культ непререкаемого мнения археологов-норманистов (а этот культ усиливался еще ошибочным представлением об их прямом вхождении в прошлое, по причине чего они якобы его доподлинно воспроизводят) был создан тогда, когда письменных источников по варяго-русской проблеме вполне достаточно для ее решения, более того, их число в последнее время довольно значительно увеличилось (взять хотя бы подборку А.Г. Кузьмина «Сведения иностранных источников о руси и ругах» 1986 г.131), и они, как о том шла речь в первой части, четко указывают на славянский язык варягов и руси и на их выход именно с Южной Балтики. Наверное, по этой как раз причине Мурашова и предлагает «отвлечься» от их свидетельств.
А о неправомерности абсолютизации археологических данных, приведшей либо к скептической оценке показаний письменных источников, либо к их прямому игнорированию, говорит тот факт, что за прошедшие десятилетия после произнесения Арциховским, как их высокопарно охарактеризовал в 1997 г. А.А. Хлевов, «провидческих и пророческих»132, слов, археологи, специализирующиеся по «варяжской» тематике, ничего принципиального не разрешили, а лишь еще больше увязли в мнимонорманских древностях и в своих фантастических рассуждениях о скандинавах, якобы массово бывавших на Руси, и потянули в это болото всю науку И не могла разрешить потому, что, как верно поставил еще в 1872 г. Д.И. Иловайский неутешительный диагноз, «наша археологическая наука, положась на выводы историков норманистов, шла доселе тем же ложным путем при объяснении многих древностей. Если некоторые предметы, отрытые в русской почве, походят на предметы, найденные в Дании или Швеции, то для наших памятников объяснение уже готово: это норманское влияние»133.

Тем же ложным путем она идет и сейчас, но уже впереди истории, безоглядно полагающейся на выводы археологов-норманистов. В то же болото науку тянут и крайности второго тезиса, авторство которого принадлежит Л.С. Клейну: задача археологии, как отдельной от истории науки, заключается в систематизации и классификации материала археологических источников и не должна включать никакой «исторической» интерпретации. Как он поясняет последнее свое положение, «в России археология была "оккупирована" историей, [а через нее - марксистской доктриной и советской политикой]» и «мое начальное намерение вывести археологию из истории коренилось в необходимости освободить ее от скованности цепями исторического материализма»134.
Действительно, в советское время многие «измы» сковывали развитие исторической мысли или направляли ее по ложному пути: и исторический материализм, и научный коммунизм, а в варяжском вопросе еще и «советский антинорманизм». И от них, несомненно, следует избавляться. Но Клейн, отделяя археологию от истории, противопоставил их друг другу (выплеснул, что называется, с водой ребенка). К чему приводит такое противоестественное противопоставление, хорошо видно на примере статьи Ю.Э.Жарнова 1991 г. «Женские скандинавские погребения в Гнёздове», заслужившей высокую похвалу упомянутого И.В.Кураева: «Оперирование исключительно археологическими источниками и отказ от привнесения историзма в археологические исследования особо выделяют Ю. Жарнова в числе прочих, посвященных гнёздовскому некрополю». А перед этим он отметил более конкретные заслуги исследователя: «Характерными элементами скандинавской культурной традиции были признаны скорлупообразные фибулы, сочетающиеся в кремациях с железными гривнами и такими чертами погребального ритуала, как "сожжение в ладье" и "порча оружия", а в курганах с трупоположениями в качестве скандинавской традиции были выделены погребальные камеры». То есть все то, что давно и беспричинно приписывается только одним скандинавам, и на основании чего Т. Арне также давно определил Гнёздово в качестве «норманской торговой фактории» («норманской колонии»).

Сам же высший шик - «оперирование исключительно археологическими источниками и отказ от привнесения историзма в археологические исследования» - Жарнов продемонстрировал предельно просто. Беря во внимание вышеперечисленные «характерные элементы скандинавской культурной традиции», он, исходя из ложной посылки, что женские скандинавские украшения не были предметом международной торговли, особенно абсолютизировал элементы скандинавского костюма, который якобы играл «особую этносоциальную роль». А из них в первую очередь фибулы, которые, по его заверениям, представляют собой «надежный индикатор норманского присутствия в славянской среде вообще и в Гнёздове в частности», «специфическую деталь скандинавского женского костюма». При этом в каждом случае видя за ними захоронение скандинавской женщины. Да еще к традиционным, по его словам, индикаторам скандинавских погребений добавив «такой признак, как "плоская" форма насыпи кургана», что «достаточно выразительный североевропейский оттенок придают погребениям... набор стеклянных шашек (13 экз.) и деревянная игральная доска... По-видимому, к возможным признакам мужских скандинавских погребений следует отнести и такой вид парадной одежды, как кафтан с большим числом пуговиц-застежек» и др.

Оспорив мнения археологов, например, И.В.Дубова, отрицавшего этноопределяющую возможность фибул, Жарнов резюмировал, что этот ученый руководствовался не стремлением к объективности, а, скорее, желанием «не прослыть норманистом», ибо, а здесь были приведены слова последнего, «имея большое количество скандинавских женских погребений, надо, видимо, говорить об организованном массовом переселении». «Излишне осторожным» и «абстрактным» он охарактеризовал и мнение норвежской исследовательницы А. Стальсберг, полагавшей, что славянки «могли использовать одну фибулу, поэтому в славянском окружении можно признать скандинавкой женщину, погребенную с парой фибул». Не принял Жарнов и ее предложение о возможности погребения нескандинавок «с наборами скандинавских вещей». После чего он, констатируя «фактически полное отсутствие критериев для вычленения погребений скандинавов-мужчин», а отсюда незначительное число мужских погребений в Гнёздове по обряду трупосожжения, условно относимых к скандинавским, и вместе с тем очень значительную долю так называемых «норманских» комплексов, выделяемых «в основном по деталям женского племенного костюма (одиночные женские погребения, погребения мужчин и женщин, большая часть погребений взрослого и ребенка)», ввел «правомерный вариант количественного анализа скандинавских погребальных комплексов на основе лишь женских погребений».

Результат, естественно, не замедлил себя ждать, и число погребений скандинавок резко подскочило: они составили от 40% (в 126 курганах с инсгумациями) до 50% (в 206 комплексах с трупосожжением) от «общего числа выделенных одиночных погребений женщин». Но Жарнов на этом результате не остановился и также «правомерно» его удвоил: учитывая приблизительное равное количество мужчин и женщин в гнёздовском населении «и считая, что выявленная тенденция разделения погребений женщин по этническому признаку адекватно отражает общую этническую ситуацию в Гнёздове, следует признать, что скандинавам принадлежит не менее четверти гнёздовских погребений» из 1000 на тот момент раскопанных курганов (многолетний исследователь Гнёздова Д.А. Авдусин, проявляя «антинорманизм» в «мягкой форме», таковыми считал около 60). Отмечая, что скандинавы жили постоянно в Гнёздове, на что, мол-де, указывает значительное число женских погребений, а также погребений взрослых и детей, Жарнов подчеркнул, что около половины захоронений конца IX - первой половины X в. принадлежит норманнам, представлявшим собой знать, социальную верхушку поселения135.

И вот эти немудреные «правомерные» выводы Мурашова в 1997 г. прокомментировала с нескрываемым восторгом (вот что значит быть своим и уметь писать «картину, лишенную тенденциозности»): «При самых осторожных прикидках, исследователями подсчитано, что не менее четверти населения Гнёздова составляли выходцы из Скандинавии (!)»136. Не трудно вообразить, какая радость охватит ее, если в ход пойдут уже не «самые осторожные прикидки», и когда по принципу Жарнова будут относить к скандинавским и другие, еще не обследованные захоронения, которых осталось то ли около 2000, то ли 5000, то ли около 3000 (Д.А. Авдусин в 1977 и 1983 гг. отмечал, что Гнёздовский могильный комплекс насчитывает около 3 тысяч насыпей, А.Н. Кирпичников, И.В.Дубов, Г.С.Лебедев в 1986 г., что он насчитывает до 6000 насыпей, а Ю.Э. Жарнов в 2001 г. говорил «о не менее 4000 насыпей»137). Несомненно, что «четверть» скандинавов увеличится до куда большего объема (как в свое время «полчища скандинавов» А.А. Шахматова выросли в «несметные полчища»). Но стоит заметить, что Жарнов все же говорит о «четверти гнёздовских погребений», а не «четверти населения Гнёздова», как это уже преподносит Мурашова (вероятно, из-за неведения, что число насыпей в некрополе в несколько раз больше числа изученных захоронений).

А чтобы очередная фальшивка накрепко закрепилась в сознании специалистов, она в 1998 г. вновь повторила, что «в соответствии с реконструкциями, сделанными Ю.Э.Жарновым, население древнескандинавского происхождения в Гнёздове должно было составлять не менее одной четверти»138. И никто из этих специалистов не поставил под сомнение явно произвольную систему подсчета Жарнова. Более того, Клейн в 2009 г. его статью отнес к числу тех, что археологически фиксируют раннее присутствие норманнов на Руси, и назвал ее в одном ряду со статьей 1970 г., написанной им совместно с Лебедевым и Назаренко: «нами предъявлены списки памятников и карты, распределенные по векам, начиная с IX»139. Никто из них не поставил под сомнение и принцип исчисления Мурашовой, согласно которому 1/24 (если от 6000 насыпей), 1/16 (если от 4000) или 1/12 (если от 3000) часть гнёздовских покойников (или на треть меньше от каждой части, т.к. на долю исследованных приходится, констатировал В.В.Седов в 1982 г., «более 35%» пустых курганов, хотя в них изредка встречаются «фрагменты керамики или отдельные вещи»140) чудесным образом превратилась в «четверть населения Гнёздова» (даже как-то странно, что она упустила прекрасный случай эту «четверть населения» увеличить ровно вдвое, ибо, как считает Жарнов, «около половины захоронений конца IX - первой половины X в. принадлежит норманнам, представлявшим собой знать, социальную верхушку поселения»).
Об ущербности, с позволения сказать, методологического подхода Жарнова, рассуждающего по логике, если найдена вообще любая скандинавская вещь в женском погребении, то в нем покоится непременно скандинавка, а выявленному таким способом их числу должно соответствовать - «по характеру соотношения различных половозрастных групп» - и равное число погребенных мужчин-скандинавов, говорят многие факты. Например, факты разноэтничных парных погребений вообще, а именно мужчины-балта с женщиной-скандинавкой, на что указывал в 1975 г. Д.А.Авдусин. При этом он подчеркивал, что «вряд ли стоит сомневаться, что женщина будет положена на костер в национальном наряде, а основным обрядом погребения может оказаться балтский».

Во-вторых, в 1990 г. Т.И.Алексеева, исследовав краниологическую серию Гнёздовского могильника - четыре мужских и пять женских захоронений (крайне малая ее численность объясняется господством обряда трупосожжения), подытоживала: «...Отличие от германского комплекса и явное сходство с балтским и прибалтийско-финским налицо». А такой вывод серьезно смутил антрополога, т. к. ему «противоречат погребения в камерах двух мужчин и двух женщин», и противоречат потому, что подобный тип погребения она, вслед за археологами, связывала только с норманнами. Ею также было отмечено, что один из мужских черепов, судя по высоте ушных отверстий, «был довольно высок, что не характерно для германских черепов», и что на одном женском черепе «четко выражены черты, присущие балтам, на другом некоторые пропорции тяготеют к германцам». В целом, как резюмировала Алексеева, находясь под мощнейшим прессом навязанных археологических стереотипов, ибо всегда упорно искала того, чего практически не находила, «присутствие германских черт в антропологическом облике не исключено, но при такой малой численности исследованных индивидуумов не имеет достаточных доказательств».

В-третьих, А. Стальсберг, в 1998 г. обращая внимание на наличие в Гнёздове «удивительно большого числа парных погребений с ладьей» (8-10 из 11) и указав, что «муж и жена обычно не умирают одновременно», не решилась принять за скандинавок спутниц умерших, т. к. убийство вдовы и ее похорон с мужем скандинавская история вроде бы не знает. Добавив к тому, что «следы вторичных захоронений найдены в несожженных камерах в Бирке, но трудно признать такие случаи в кремациях Гнёздова, так как археологи, которые копали там, кажется, не отмечали возможные следы вторичного погребения». Она также определила, что ладейные заклепки из Гнёздова «ближе к балтийской и славянской, нежели скандинавской традиции». А этот факт никак не согласуется с тезисом о скандинавском этносе погребенных в ладьях, не имеющих, стало быть, к ним никакого отношения. Важно заметить, что заклепки из Гнёздова Стальсберг объединила с заклепками из ладожского Плакуна (а в эти места скандинавы уж точно должны были приплыть на своих плавсредствах, сшитых своими же скандинавскими заклепками), приведя заключение Я. Билля, что заклепки из Плакуна «ближе к балтийским и славянским...»141. В-четвертых, как подытоживает сам Жарнов, из 43 гнёздовских тру- посожжений с овальными фибулами, лишь в 5 случаях «отмечено не менее двух фибул» (к 2001 г. в Гнёздовском археологическом комплексе обнаружено, говорит Н.В. Ениосова, 155 скандинавских фибул)142.

В-пятых, основная масса гнёздовских курганов не содержит оружия: погребения с набором воинского снаряжения составляют, констатировала в 2001 г. Т.А.Пушкина, около 3,7% от числа всех исследованных143 (на тот момент было обследовано около 1100 захоронений144). Но отправлять воина в загробный мир без оружия - для шведов это совсем не типично. Ибо в Валгаллу - «чертог убитых» - они приходили с тем, что было с ними на костре, т. к. Один «сказал, что каждый должен прийти в Валгаллу с тем добром, которое было с ним на костре...», и в первую очередь с оружием. «Умирая, - отмечает Ж. Симпсон, - викинг-язычник забирал оружие с собой в могилу...», т. к. видел себя участником вечной битвы, в которой павшие воины вечно убивают друг друга и вечно возвращаются к жизни, «чтобы вновь начать бесконечный праздник»: они «все рубятся вечно в чертоге у Одина; в схватки вступают, а кончив сражение, мирно пируют»145. В-шестых, «вид парадной одежды, как кафтан с большим числом пуговиц-застежек» не может быть признаком «мужских скандинавских погребений». Речь идет, как их принято именовать в шведской науке, а остатки такой одежды обнаружены и в могильнике Бирки, о «восточных кафтанах», по происхождению которых высказано несколько версий (по классификации К.А. Михайлова): тюркско-согдийская, степная или хазарско-аланская, венгерская, иранская (выдвинута, кстати сказать, шведским археологом И.Янссоном), византийско-болгарская. И в этих кафтанах, в которых щеголяли представители многих европейских и азиатских народов, в Гнёздове, да и в той же Бирке, мог быть погребен кто угодно. Ибо данный вид одежды не играл никакой «этносоциальной роли» (как эту роль не могут сегодня играть, например, джинсы). Как ее не играли ни части скандинавского костюма, ни он целиком.
В целом об ущербности подхода Жарнова к определению этноса погребенных (а можно привести еще контрдоводы и в-седьмых, и в десятых) говорит полнейшая уязвимость его логики рассуждений. Так, констатировал И.Херрман, «уже в самых ранних могилах Бирки (IX в.) обнаружены остатки вышитых полотняных рубашек» - женских рубах славянского покроя (по мнению археолога, «этот чуждый для Скандинавии вид одежды, очевидно, был позаимствован у восточных славян»). Выше речь шла о том, что в Швеции зафиксировано немалое число женских погребений на городских некрополях XI—XII вв., содержащих славянские височные кольца и серьги (по заключению И.Янссона, по своему происхождению они являются частично западнославянскими, частично - восточнославянскими, были широко распространены в Швеции и их использовали местные женщины146).

И если брать во внимание данные факты и вооружиться «методой» Жарнова, то, оперируя «исключительно археологическими источниками» и отказываясь «от привнесения историзма в археологические исследования», и могильник Бирки, и шведские городские некрополи XI—XII вв., предстанут - «не менее четверти»? - чисто славянскими. А уж через призму этой «четверти» вести разговор о «четверти» населения Бирки IX в. и шведских городов XI—XII вв. как «выходцев из Руси» (мужчин, женщин, детей). Вести абсолютно в духе Жарнова (увидевшего, кстати сказать, в женах русов Ибн Фадлана, «судя по описанию их одежды», скандинавок), Мурашовой, историка Р.Г.Скрынникова, который в 1997 г. представил Гнёздово, под влиянием работ археологов, как «едва ли не самый крупный в Восточной Европе скандинавский некрополь», опорный пункт норманнов, «преодолевавших сопротивление Хазарии»147.

Говорить они, конечно, могут что угодно, но как в таком случае объяснить тот факт, что вся керамика Гнёздовского могильника - лепная и гончарная - является исключительно славянской (также ее черепки «в изобилии, - подчеркивал Д.А. Авдусин, - присутствуют в культурном слое поселения»)148. А ведь керамические свидетельства занимают особое место в системе археологических доказательств: своей массовостью они служат, отмечал А.В. Арциховский, «надежнейшим этническим признаком»149. К тому же гончарные сосуды, находящиеся почти во всех погребениях, приписываемых скандинавам, близки к сосудам балтийских и западных славян, что связано, считают археологи Д.А.Авдусин и Т.А.Пушкина, с появлением в Гнёздове группы западнославянского населения (в 2001 г. Пушкина отметила, что его славянское население состояло «в очень незначительной степени» из «прибалтийских славян»)150. В 1977 г. Е.В.Каменецкая на основе анализа гнёздовской керамики пришла к выводу, что приток населения в Гнёздово с территории западных славян (Центральная и Северная Польша) «прослеживается на всем протяжении X в.», а в конце этого столетия наблюдается появление «небольшого количества керамики славян с южных берегов Балтийского моря»151. Но переселенцы приносят с собой не только технику производства керамики. С ними приходят и другие традиции. Еще в 1925 г. Е.Н. Клетнова заключила, что исходные корни погребального обряда гнёздовских курганов, «а также аналогии некоторым чертам ритуала, в частности - урнам, следует искать скорее в землях "балтийских славян, нежели в Скандинавии"»152.

Сама Мурашова, а норманистского вдохновения ей, как и Жарнову не занимать, с тем же упоением рисует красочные «картины, лишенные тенденциозности». Так, в 1996-1997 гг. она утверждала, что «норманны сыграли большую роль в ранней русской политической истории», что «есть основания говорить об элементах колонизации» норманнами юго-восточного Приладожья, о «великом переселении» или о «большой иммиграционной волне из Скандинавии в Восточную Европу, в основном с территории Средней Швеции». А для большего воздействие этих картин на сознание зрителя (хотя он и так в массе своей со школы знает, что варяги и русь - это норманны, знаменитые герои-викинги), говорила ему об «огромном числе» скандинавских предметов «во множестве географических пунктов» Восточной Европы, что «находки скандинавского происхождения - индикаторы присутствия варягов...», что «овальные фибулы являются верным признаком национального костюма скандинавских женщин - они служили для скрепления бретелей одежды типа сарафана. Славянские женщины подобного наряда не носили, они предпочитали рубаху и юбку», что «находки амулетов, связанных со скандинавскими языческими верованиями» (гривны с «молоточками Тора» и др.) четко указывают на присутствие норманнов, «ведь религиозный символ чужой веры не мог употребляться человеком, не понимающим его смысла», что использование рогов-ритонов в погребальном обряде Черной могилы - это «скандинавский признак», что распространение каролингских мечей на Руси «все-таки» связано с норманским присутствием. А чтобы такие выводы казались объективными, доверительным тоном сообщает: «Принято считать, что археологические источники никогда не лгут. Однако заставить их говорить не так просто»153. Но излишняя скромность для такого археолога, как Мурашова, совершенно ни к чему, потому как для нее нет проблемы «заставить говорить» археологические источники нужным ей языком.

В 2009 г. Мурашова, посвящая историков в арсенал археологического норманизма, повторила все сказанное ранее, но усилила некоторые тезисы. Например, что фибулы не могли быть предметом импорта и свидетельствуют «о присутствии женщин-скандинавок на территории Руси», что распространение в ее же пределах мечей «каролингского» типа «исследователи связывают с выходцами из Скандинавии», а в качестве примера масштабов их иммиграции в Восточную Европу привела якобы вывод Жарнова, «что скандинавы составляли не менее четверти гнёздовского населения». Вместе с тем были озвучены и новые положения. Например, что в Восточной Европе достаточно широко были распространены ланцетовидные формы наконечников стрел, известные в Скандинавии еще в VII—VIII вв., что Т.А.Пушкина в обзоре скандинавских предметов на территории Древней Руси «говорит о более 650 находок оружия, ювелирных украшений и бытовых предметов, которые найдены в 150 пунктах и относятся к периоду от VIII до XI в.», и что в целом «материальная культура всех ранних ключевых торговых пунктов на Волхово- Днепровском и Волжском путях несет на себе скандинавскую "вуаль"». И все это венчает заключение, что приведенный «ограниченный археологический материал неизбежно приводит к выводу об особой роли выходцев из Скандинавии в ранней русской истории».

А на этом фоне «скандинавского изобилия» совершенно нет южнобалтийских находок, давно и в большом количестве введенных в научный оборот ее же коллегами (хотя она и обещалась «дать обзор восточноевропейских древностей, связанных с двумя основными претендентами на роль "варягов" - скандинавскими и западными славянами...»). В подаче Мурашовой, это лишь одна керамика, да и то в «единичных» фрагментах «посуды западнославянских форм или групп сосудов, возникших под их влиянием». Правда, затем она отмечает, но без какой-либо детализации, что западнославянский элемент в материальной культуре Восточной Европы, «безусловно, присутствует, но на ограниченной территории (на северо-западе Руси)» и даже допускает переселение «отдельных групп населения с западнославянских территорий». И после чего задает вопрос, долженствующий, по ее представлениям, показать историкам, как совсем уж низко пали «околонаучные круги» - антинорманисты: «Однако дает ли это основание переименовывать путь, названный уже летописцем "их варяг в греки", в путь из "ободрит в греки"?»154.

Но ни Фомин, ни кто-то другой из антинорманистов не переименовывали великий путь «из варяг в греки». Приписывать им подобное, т.е. создавать очередную фальшивку, - значит не уважать хотя бы читателей, у которых с головой и логикой все в порядке: если для антинорманистов варяги - это представители южнобалтийского мира, то путь и ведет туда, к варягам. А южнобалтийские древности, например, керамика охватывает собой, как отмечалось выше, обширную территорию до Верхней Волги и Гнёздова на Днепре и эту территорию ограниченной никак не назовешь. Как ограниченной не назовешь и земли Северо-Западной Руси, где эти древности в основе своей и локализуются. Но именно в эти земли, надлежит напомнить Мурашовой, и пришел по зову славянских и угро-финских племен Рюрик с братьями, с ними же туда пришли варяги и русь.

И эти земли, а чуть позже и земли на Северо-Востоке, стали главной ареной их первоначальной энергичной деятельности в Восточной Европе: «И изъбрашася 3 братья с роды своими, и пояша по собе всю русь, и придоша к словеномь первое и срубиша город Ладогу и седе в Ладозе старей Рюрик, а другий, Синеус, на Беле-озере, а третий Избрьсте, Трувор. И от тех варяг прозвася Руская земля, новугородьци, ти суть людье новогородьци от рода варяжьска, преже бо беша словени. По двою же лету Синеус умре и брать его Трувор. И прия всю власть Рюрик один, и пришед ко Илмерю и сруби городок над Волховом, и прозва и Новъгород, и седе ту княжа раздал волости и городы рубити, овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городом суть находници варязи, а перьвии насельници в Новегороде словене, в Полотьсте кривичи, в Ростове меря, в Беле-озере весь, в Муроме мурома, и теми всеми обладаше Рюрик»155. Так под началом Рюрика стало складываться государство со столицей в Новгороде, которое включало в себя огромные территории Северо-Западной и Северо-Восточной Руси, населенные славянскими и неславянскими народами. И на этой территории, которую полностью накрывает керамика южнобалтийского типа, варяги с русью «рубят» города и дают им славянские названия.

И факт славянских названий городов, основанных варягами и русью, должен в первую очередь привлечь внимание ученых, т.к. он прямо указывает на язык пришельцев, и что сразу же позволяет правильно выстроить подход к разрешению варяго-русского вопроса. А не то, что в 150 пунктах обнаружено более 650 находок скандинавского «оружия, ювелирных украшений и бытовых предметов», которые выставляют в качестве доказательства обязательного присутствия скандинавов на Руси и обязательного их пребывания там в качестве летописных варягов и руси. «Однако если следовать такой логике, - справедливо замечает А.Н. Сахаров, - то и Скандинавию следовало бы осчастливить арабскими конунгами, поскольку арабских монет и изделий в кладах и захоронениях нашли там немало»156.

В Центральной Швеции при раскопке комплекса при Хельге около озера Мелар, относящегося к довикингскому времени и ранней эпохи викингов, найдены маленькая статуя Будды, датируемая V-VII вв., которая «происходит, вероятно, из Кашмира, коптская бронзовая чаша того же времени из Египта, бронзовый крест VIII века с посоха ирландского епископа и другие предметы, завезенные из разных частей Европы»157. И можно ли говорить в таком случае, что эти предметы были доставлены в Швецию в те стародавние времена именно представителями народов, к культуре которых они имеют непосредственное отношение? Конечно, нет. Как нельзя говорить, основываясь на факте находки на Рюриковом городище в 2003 г. черепа североафриканской обезьяны-макаки, датируемого концом XII в.158, о пребывании «несметных полчищ» приматов в пределах Северо-Западной Руси и «об элементах колонизации» ими Новгородчины.

В землях Восточной Европы выявлено огромное число находок, связанных с сотнями народами. И многие из них синхронны VIII—XI векам. Но это не означает, что они непременно должны быть соотнесены с варягами и русью. Исходя же из того, как археологический материал норманисты выдают за якобы скандинавский, ясно, что число 650 - это плод их фантазии, где чисто скандинавских предметов в разы меньше. Еще не так давно, например, производство «каролингских» мечей приписывали норманнам, а когда это было опровергнуто, то их - воинов, презирающих и грабящих купцов, - норманисты заставили вывозить мечи, центр производства которых находился на Рейне, на Русь, словно она находилась в экономической блокаде и не вела широкой торговли с Западной Европой напрямую («Мечи франкского производства из рейнских мастерских, - утверждает, например, В.Я. Петрухин, - попадали на Русь через Скандинавию»), Со Скандинавией почти сто лет связывали и так называемые «крестики скандинавского типа», которые оказались древнерусскими изделиями, не являющимися христианскими символами.

И далеко не все крупные специалисты в области оружия поддерживают версию о скандинавском происхождении ланцетовидных наконечников стрел. А.Ф.Медведев, например, подчеркивал в 1966 г., что ланцетовидные наконечники с плоским черешком без упора для древка появились на рубеже н. э. в Прикамье и были распространены «в северной полосе в IX - первой половине XI в. На юге встречаются как исключение. Ланцетовидные с упором появились значительно позднее, в VIII—IX вв., и были распространены по всей европейской части территории СССР в IX - первой половине XI в. Они широко применялись в этот период и в Скандинавии, но в Норвегии и Швеции, как правило, значительно крупнее и шире русских». А рога-ритоны из Черной Могилы, отмечал в 1982 и 1995 гг. В.В.Седов, имевшие ритуальное значение, «тесно связаны со славянским языческим культом и были атрибутами языческих богов... и принадлежностью ритуальных пиров». А.Н. Кирпичников констатировал в 2002 г., что безоговорочное отнесение ряда, если не большинства, монетных граффити к рунообразным вряд ли во всех случаях оправдано, т. к. многие знаки являются буквами греческого или, соответственно, кириллического счета159.

А артефакты наши археологи автоматически объявляют норманскими лишь потому, что их таковыми считают скандинавские коллеги, занеся чуть ли не все, что находят в их странах, в свои каталоги и исследования как скандинавские. Хотя это тоже самое, если все древности Восточной Европы объявить исключительно славянскими, и по их распространению за ее пределами вести разговор о масштабах колонизации восточными славянами Азии и Западной Европы. Но даже если и принять, что эти 650 предметов действительно скандинавские, а к ним норманисты могут прибавить еще несколько раз по стольку же, то, хотелось бы знать, какое отношение они имеют к нашим варягам и руси? Что на них написано, выгравировано, выбито, процарапано, вытравлено, что «варяги и русь - это скандинавы» (или что они «принадлежат имярек варягу-скандинаву или русину-скандинаву»)?

И в летописях, а это, смею напомнить археологам, главный источник по истории Древней Руси, также не сказано, что они являются скандинавскими народами. Напротив, варягов и русь летописцы резко отделяют от последних. Вот почему в 1875 г. А.А.Куник и признал, что «одними ссылками на почтенного Нестора теперь ничего не поделаешь» (т. е. ссылками в стиле A.Л. Шлецера). А через два года предложил, что «при настоящем положении спорного вопроса было бы благоразумнее Киевскую летопись совершенно устранить и воспроизвести историю русского государства в течение первого столетия его существования исключительно на основании одних иностранных источников» (к тому же склонял в 1834 г. О.И.Сенковский). И требовал устранить потому, что, как на это принципиальное обстоятельство обращал он внимание единомышленников, антинорманисты «в полном праве требовать отчета, почему в этнографическо-историческом введении к русской летописи заморские предки призванных руссов названы отдельно от шведов. Немудреным ответом, что это был бы только вопрос исторического любопытства, никто, конечно, не хочет довольствоваться»160 (речь идет о перечне «Потомство Иафетова»: «Афетово бо и то колено: варязи, свей, урмане, готе, русь, агняне, галичане, волъхва, римляне, немци, корлязи, веньдици, фрягове и прочии»).

Но и иностранные источники не говорят, что русь и варяги - скандинавы. А утверждать, что «интенсивность многолетних штудий привела к тому, что имеющиеся письменные источники практически оказались исчерпанными», могут только те, кто не умеет с ними работать. От «многолетних штудий» письменные источники, а это скажет каждый историк, работавший с ними в древлехранилищах, архивах и библиотеках, лишь полнее раскрываются и еще больше дают информации. Просто их надо правильно «штудировать» и не привносить в эти «штудии» легковесных замашек, приобретенных в ходе «норманистской» атрибутики артефактов.
Как правомерно заметила в 1985 г. норвежский археолог А. Стальсберг, по находкам скандинавских вещей трудно определить, попали ли они к восточным славянам «в результате торговли или вместе со своими владельцами»161. Появление собственно норманских предметов на Руси было вызвано несколькими причинами. Во-первых, они оказались в восточнославянских землях в ходе торговли, обмена, в качестве военных трофеев, т. е. оказались там без содействия скандинавов. Так, во многом именно торговлей объясняли И.П.Шаскольский и В.В.Седов присутствие скандинавских вещей в землях славянского и финского населения, а В.М. Потин - «необходимостью скандинавских стран расплачиваться за русское серебро». А.Г.Кузьмин справедливо подчеркивал, что вооружение и предметы быта «можно было и купить, и выменять, и отнять силой на любом берегу Балтийского моря»162. Поэтому, использовать вещи, по воле случая оказавшиеся на территории восточных славян, в качестве этнического индикатора присутствия на последней скандинавов, - более чем легкомысленно.

И вряд ли подвигает науку вперед утверждение той же Мурашовой, именно так и находящей на Руси следы «большой иммиграционной волны из Скандинавии», когда она, говоря о ременном наконечнике из Старой Рязани (слой XI в.), орнамент которого, по ее оценке, «связан по своему происхождению с предметами в стиле Борре», заключила в 1998 г., что его «можно считать одним из немногих археологических свидетельств присутствия скандинавов на Руси в XI в.»163. Ну, если так рассуждать, то по восточноевропейским вещам подобного же типа, обнаруженным в Скандинавии, можно поднять, наверное, не меньшую волну. Например, мужские пояса, богато украшенные металлическими бляшками и подвесными ремешками (они характерны для воинов тюркско-иранского мира, затем вошли в костюм русского дружинника), массово встречаются в Швеции, доходя до Крайнего Севера. Как отмечает И.Янссон, большинство их происходит из Центральной Швеции, и в основном они обнаружены именно в дружинных погребениях X в. (в том числе камерных), по его оценке, «зачастую богатых». Единичные их находки, констатируют Е.А.Мельникова, В.Я.Петрухин, Т.А.Пушкина, обнаружены в Норвегии и Исландии164.

И, беря данный факт во внимание, остается только сказать с неменьшим пафосом, чем Л.С.Клейн: «Вот они, тюрки-иранцы-славяне (на выбор, кому кто нравится), лежат в своих могилах, со своими поясами, вот подсчеты их процентного количества в разных районах». Во-вторых, скандинавские вещи принесли на Русь сами скандинавы. Согласно сагам, они начинают прибывать на Русь с 980-х гг., с момента вокняжения в Киеве Владимира Святославича. Кто-то из них остается здесь, здесь он затем умирает, здесь его и погребают, например, в том же Гнёздове по скандинавскому обычаю и со скандинавскими вещами (в данном некрополе ко времени вторая половина X - самое начало XI в. археологи относят 87% раскопанных курганов, включая камерные погребения165). Одно из скандинавских захоронений выявлено в Киеве. Но к варягам и руси, прибывшим на Русь в 862 г., т. е. на сто с лишним лет ранее, эти скандинавы, понятно, не имеют никакого отношения.
В 1997 г. Мурашова мельком отметила, не придав тому значения, что процесс освоения варягами отдельных частей Восточно-Европейской равнины «в основном был, видимо, мирным - во всяком случае, в русском самосознании, в отличии от Западной Европы, не сложился враждебный образ викинга, варяга»166. Но этот факт, как и факт славяноязычия варягов, имеет чрезвычайно принципиальное значение. И требует он к себе самого повышенного внимания, т. к. самосознание народа формируется его историей, следовательно, в нем эта история и отражается. Действительно, о себе норманны оставили в коллективной памяти западноевропейцев самую страшную память. О том говорят как известная молитва «Боже, избави нас от неистовства норманнов!», которую на протяжении столетий шептали и произносили каждодневно и по много раз миллионы уст, желая оградить себя и близких от кровавых деяний скандинавов, так и те характеристики, которые давали им за эти злодеяния в разных местах Западной Европы: варвары, убийцы, «проклятые пиратские орды», «ненавистное памяти полчище язычников», «мерзейшие из всех людей», «нечестивый народ», «грязная зараза».

Это лишь много веков спустя возникнет, объяснял в 1999 г. Р.Зимек, миф о викингах, под которым он понимает «конечный результат идеализации эпохи викингов и самих викингов, т. е. переход от крайне негативного... представления о викингах как о пиратах, варварах, грабителях, убийцах и поджигателях, отраженного в англо-саксонских и франкских хрониках и анналах, к распространенному в XVIII и XIX в. образу благородного воина и бесстрашного первооткрывателя и поселенца», «викингов-джентльменов», «носителей развитой культуры раннесредневековой Скандинавии». И распространению данного мифа, подчеркивает немецкий ученый, во многом способствовал швед Э.Тегнер в 1825 г., который «несет главную ответственность (или вину) за общую направленность искажения». Английская исследовательница Ж.Симп- сон также отмечает, хотя сама не избежала подобной крайности, что прежде всего специалисты в области скандинавской литературы, т. е. филологи, «основываясь на героической поэзии скандинавов и исландских прозаических сагах... рисуют достаточно положительный портрет викингов и их образа жизни, считая их чуть ли не средоточием всех добродетелей - отваги, выносливоети, верности, любви к свободе и чувства чести». Поясняя сказанное, она привела слова P.Л. Бремера, в 1923 г. приписавшего «все положительное в характере англичан тому, что среди их предков были викинги...»: «Три великие добродетели - честь, рыцарство и любовь к свободе - часть бессмертного наследия, которое мы получили от наших скандинавских пращуров»167.

И вот этот популярный миф о викингах, вышибающий, по словам Зимека, «почву из-под ног историка», сыграл злую шутку с зарубежными и отечественными исследователями XVIII-XIX вв., воспринимавшими через его призму русскую историю. И потому априори увидевшими в варягах, участниках создания Русского государства на востоке, норманнов, синхронно им действовавших на западе. Так, A.Л. Шлецер, расписав действия норманнов в прибрежной Европе и подчеркнув, что «вся немецкая и французская история от IX до X стол, наполнена великими и ужасными делами сих непобедимых морских разбойников», был категоричен в своем выводе, что только они и могли явиться на Русь. И к этому авторитетному голосу с энтузиазмом присоединяются русские историки.

Повторяя Шлецера, Н.М.Карамзин задавался вопросом: «Предпринимая такие отдаленные путешествия и завоевания, могли ли норманны оставить в покое страны ближайшие: Эстонию, Финляндию и Россию?». Конечно же, нет, отвечал он тут же на основе лишь только одной «великой вероятности»: «А как в то время, когда, по известию Несторовой летописи, варяги овладели странами, чуди, славян, кривичей и мери, не было на Севере другого народа, кроме скандинавов, столь отважного и сильного, чтобы завоевать всю обширную землю от Балтийского моря до Ростова (жилища мери): то мы уже с великою вероятностию заключить можем, что летописец наш разумеет их под именем варягов». Точно также рассуждал в 1846 г. М.П. Погодин, горячо вступив в спор с представителями «скептической школы», посмевшими поставить под сомнение общепринятое мнение, что варяги русских летописей - это не норманны: «для норманнов не останется уже никакого имени? Или норманны не были у нас? То есть, норманны ездили и селились в Голландии, Франции, Англии, Ирландии, Испании, Сицилии, на островах Оркадских, Ферерских, на отдаленной и холодной Исландии, в Америке - и не были у нас, ближайших своих соседей!»168. По тому же шаблону мыслят и наши норманисты XXI века. И миф о викингах, идеализирующий и героизирующий их, стал достоянием сознания многих наших сограждан, так сильно гордящихся мнимой связью своей истории с этими мнимыми героями, что ни не желают принять к себе в «пращуры» реальных, но, по их понятию, менее престижных «отцов-основателей».

Вместе с тем специалисты давно указывают на кардинальную разницу в поведении норманнов в Западной Европе, которой они несли только зло и горе, и в поведении варягов и варяжской руси в Восточной Европе, которые мирно вошли в жизнь ее народов, строили с ними Древнерусское государство и вели активную международную торговлю в странах Европы и Азии. Как заметил в 1858 г. А.Васильев, «скандинавы нигде не облагали данью побежденных, а всегда грабили и жгли, уничтожали все». В 1876 г. Д.Щеглов констатировал, что если русы были известны как торговцы, то «скандинавы никому не известны как торговцы, их знают по берегам всех европейских морей только как разбойников!». В 1913 г. В.А.Пархоменко резонно ставил вопрос, почему норманны везде в Западной Европе пираты, береговые разбойники, а на Руси - «вооруженные купцы, культурные государственники, творцы русской государственности?»169.

Данные слова принадлежат антинорманистам. Но в полном согласии с ними были - факт чрезвычайно редкостный! - и их оппоненты. В 1834 г. О.И.Сенковский, безудержно превозносивший скандинавов и бредивший «Славянской Скандинавией», вместе с тем сказал, что они не сообщили нам выгод торговли, т. к. «презрительно относились к купеческому званию». В 1893 г. А. И. Никитский говорил, приписывая норманнам не свойственно им качество, в корне расходящееся с их историческим обликом, что только по отношению к новгородцам они, известные в Европе как грозные пираты, «проявили дружественность» и их движения принимают «мирный торговый отпечаток». В 1907 г. И.Н. Сугорский заострял внимание на том, что викинги «вбивают кровавый след» в жизнь Западной Европы, но «ничего подобного не было у нас, где варяги выступали преимущественно строителями земли как своей отчины и дедины»170.

Сегодня сторонники норманизма также отмечают, что если для Запада «типичен образ викинга-грабителя», то «в образе варяга на Востоке отсутствуют основные стереотипные характеристики норманна-врага...» (Е.А.Мельникова, В.Я. Петрухин), что в археологических материалах «следы борьбы местного населения» с варягами практически не прослеживаются, они «скорее рисуют картину мирного существования...» (Е.А.Мельникова), что первые норманны-правители принесли не потрясения, «а мир нескольким поколениям жителей Северной Руси», создали для нее, «едва ли не впервые, особо благоприятные условия» (А.Н. Кирпичников), что «нет явных следов повсеместных военных стычек и штурмов, приуроченных к приходу скандинавов, опустошения местности, упадка культуры» (Л.С.Клейн)171. Норвежка А. Стальсберг подчеркивает, что археологический материал на Руси не свидетельствует в пользу антагонизма между местным населением и варягами, а напротив, говорит об отсутствии отчуждения между ними. И англичане С.Франклин и Д.Шепард резюмируют, что «скандинавская русь» больше путешествовала с торговыми целями, чем воевала172.
Но такая огромная разница в действиях викингов и варягов и руси может означать только одно: это совершенно разные народы, у которых принципиально различаются типы поведения. Это небо и земля. И если в Западной Европе, например, в Южной Италии и Сицилии, оказавшихся к концу XI в. во власти норманнов, «норманские сеньоры строили крепости, селились в них вместе с приближенными и начинали длительную борьбу за подчинение окрестной территории»173, то русские варяги не строили крепости на землях славян и не порабощали их. Они воздвигали крепости по пограничью, защищая тем самым Русскую землю и русский народ от внешнего врага. Стоит сказать, что с появлением скандинавов на Руси в последние десятилетия X в., как на это время указывают саги, а с ними и других западноевропейцев - искателей удачи, резко меняется, по информации русских летописцев, сам характер поведения «варягов», как к тому времени восточные славяне стали уже именовать многих выходцев из Западной Европы (затем их в том же значении будут называть «немцами»).

Если до 980 г. варяги являли собой организующую и созидательную силу в восточнославянском обществе, активно решающую сложные внутри- и внешнеполитические вопросы, стоявшие перед зарождающимся и быстро крепнувшим государством, то во времена Владимира и Ярослава они выступают в роли активных участников княжеских распрей и в роли убийц, от рук которых погибли киевский князь Ярополк (980) и сын Владимира Святославича Борис (1015). Причем летопись в одном случае противопоставляет их варягам прошлого в лице некоего Варяжко, который долго мстил за смерть Ярополка. Показательно, что теперь с ними - наемниками - нисколько не церемонятся. Так, в 980 г. Владимир, захватив с их помощью Киев, не выплатил им обещанного выкупа с киевлян «по 2 гривне от человека», а затем, когда они двинулись в Константинополь, упредил императора об опасности, исходящей от них. В 1015 г. варяги, призванные Ярославом Владимировичем для войны с отцом, «насилье творяху новгородцем и женам их. Вставше новгородци, избиша варягы...». Так варяги были наказаны теми, кто выводил себя, согласно летописи, «от рода варяжьска»174 (последний раз варяги упоминаются в ПВЛ под 1034-1036 гг.).

В софийско-новгородских сводах XV-XVI вв. в статье под 1043 г. повествуется о походе на Византию руси и варягов под предводительством новгородского князя Владимира, сына Ярослава Мудрого. Эта статья показательна тем, что в ней руси, т. е. восточным славянам в целом, резко противопоставлены варяги, ставшие главными виновниками несчастного похода: именно по совету последних Владимир пошел к Царьграду от Дуная «с вой по морю», но начавшаяся буря «разби корабли, и побегоша варязи въспять». Русь же настаивала, по подходу войска к Дунаю, «станем зде на иоле»175 (в ПВЛ рассказ о тех же событиях сильно сокращен, и в нем отсутствуют варяги. К.Н. Бестужев-Рюмин, сопоставив статью 1043 г. ПВЛ и софийско-новгородских сводов, указал на первичность текстов последних). Еще Д.И. Иловайский заметил, что статья 1043 г. софийско-новгородских сводов прямо говорит об антагонизме варягов и руси. По заключению А.А. Шахматова, новгородский летописец всю «вину неудачи отнес насчет варягов, настоявших на том, чтобы идти в лодьях»176. И для летописца варяги 1043 г. - уже не составная и естественная часть восточнославянского мира, как это представляют летописи до 980 г., а чужаки, которые абсолютно отличаются от прежних варягов, устроителей Русской земли. Чужаки, возможно, имевшие отношение к таким пришельцам на Русь, как датчане. Так, Титмар Мерзебургский (ум. 1018) констатирует, а данную информацию он получил от саксонцев, участников взятия польским королем Болеславом Храбрым в 1018 г. Киева, наличие в нем «быстрых данов»177 (под последними исследователи понимают либо шведов, либо датчан, либо норманнов вообще).

Итак, о несомненном присутствии скандинавов на Руси в 980-1040-х гг. свидетельствуют письменные и археологические источники. Вместе с тем они показывают их абсолютную непричастность к варягам и руси времени 862-980-х гг., олицетворяемым Варяжко, мира с которым так затем добивался князь Владимир, и даже, едва его уговорив, дал ему клятву: «одва приваби и, заходив к нему роте». Но что это за общность, поддержкой которой, несмотря на наличие в своем войске значительного числа варягов-наемников, так дорожил Владимир, каково ее происхождение и какими путями она прибыла в 862 г. на Русь? А эта общность есть, как его характеризует летопись, «род русский», который объединил восточных славян перед лицом нарастающей угрозы как с юга (хазары, степь), так и с севера (норманны). Этот род стоял во главе Руси и от его имени заключались русско-византийские договоры (как можно судить по договорам 911 и 945 гг., главным занятием «рода русского» были война и торговля). И объединение, созданное русами, оказалось достаточно прочным по причине взаимной заинтересованности. Ибо они, довольствуясь в основном лишь номинальной данью (по европейским меркам - крайне скромной) с подвластных славянских племен и не вмешиваясь в их внутреннюю жизнь, взяли на себя обязанность их защиты, столь важную, как справедливо подчеркивал А. Г. Кузьмин, вообще в эпоху становления государственности и особенно важную на границе степи и лесостепи внешнюю функцию. Во главе объединения различных земель-княжеств стоял киевский князь, выходец из «рода русского», власть которого была весьма ограничена последним178.

Судя по источникам, языком общения призванных в 862 г. варягов и руси, в целом «рода русского», был славянский язык, ибо на славянском языке звучат названия городов Северо-Западной и Северо-Восточной Руси, которые были ими основаны и которым они дали эти названия. И поклонялись они славянским богам Перуну и Велесу. А язык и вера - главные признаки принадлежности людей к той или иной народности: на языке какого народа говорит человек, к тому народу (и его вере) он себя и причисляет, независимо от своего настоящего происхождения. «Род русский» как раз демонстрирует подобный пример: он вбирал в себя представителей разных этносов, в том числе германских. Но эти германцы давно уже ославянились (родной их язык - славянский, родные боги - тоже славянские), оставив на русско-славянских древностях различимую германскую «вуаль» (а на них фиксируют много других «вуалей», например, ярко выраженную иранскую).

В 1969 и 1973-1974 гг. Т.И.Алексеева выделяла Старую Ладогу из всех древнерусских памятников только потому, что «по антропологическим особенностям староладожская серия входит в пределы колебаний признаков в германских группах», хотя и «трудно сказать, в какой германской группе можно найти ей прямую аналогию». Тогда же она констатировала, что антропологические особенности краниологического материала из Шестовиц (Черниговщина) «указывают на связь с норманнами...» и что там «наблюдается смешение германских и славянских черт». В 1990 г. исследовательница вновь повторила, что «к германцам может быть отнесена краниологическая серия из кладбища XI в. в урочище Плакун, которая не только на основе погребального обряда (а эта априорность, заданная археологами, постоянно воздействует на выводы Алексеевой. - В.Ф.), но и антропологически определяется как норманская», и что население Старой Ладоги антропологически явно тяготеет «к средневековому населению Швеции, Дании и Саксонии...». В 1999 г. ею еще раз было сказано, что антропологический материал Старой Ладоги указывает, главным образом, на норманнов Швеции179.

В продолжение разговора Алексеевой о «смешении германских и славянских черт» в антропологическом облике похороненных в Шестовицах следует остановиться на погребальном наборе гнёздовского кургана № 13, в котором традиционно видят захоронение норманна. И сегодня А.С. Хорошев и Т.А. Пушкина, характеризуя это богатое погребение воина как погребение скандинава, выделяют такую его «примечательность», как «сочетание славянской и скандинавской погребальной обрядности и инвентаря. К славянским относятся формы лепных глиняных сосудов, височное спиральное кольцо, ритуальное битье посуды и граффити. Скандинавские элементы - порча и втыкание оружия в погребальное кострище, присутствие гривны с амулетами-молоточками Тора, женские фибулы овальной формы, характерные для североевропейского костюма»180. О том, что перечисленные «скандинавские элементы» таковыми в чистом виде не являются, разговор уже шел.

В пользу такого вывода дополнительно говорит сосуд (корчага), а он был составной частью погребального инвентаря, с надписью кириллицей, сделанной в начале X века. Чтение, следовательно, смысл этой надписи специалисты передают по-разному - «гороунша», «гороухща», «гороушна», «гороуща». Из предлагаемых вариантов резонной выглядит версия крупнейшего лингвиста современности Р.О.Якобсона, высказанная в 1974 г., согласно которой Гороун'а есть притяжательное прилагательное от личного собственного имени
Горун (славянское мужское имя Горун, засвидетельствованное источниками, в родительном падеже единственного числа). В 1992 г. другой выдающийся лингвист О.Н.Трубачев поддержал мнение Якобсона. В 1997-1998 гг. А.А. Медынцева, также видя в надписи собственное имя Горун и беря во внимание сакральность обычая разбивать сосуд, принадлежавший умершему, подытожила, «что в кургане № 13 был похоронен владелец корчаги, воин-купец (в составе погребального инвентаря находятся и складные весы), ходивший в далекие торговые экспедиции по пути "из варяг в греки"»181. Таким образом, в кургане похоронен тот, кто нерасторжимо был связан со славянской общностью, ее культурой и религией, т. к. он носит славянское имя и сосуд с его именем на архаичной кириллице разбит по славянскому ритуалу. Следовательно, ему принадлежала и обнаруженная в том же погребении железная гривна с молоточками. А рядом с ним упокоилась женщина, у которой восточнославянское височное спиральное кольцо спокойно соседствует со скандинавской фибулой.
Германский налет на варяго-русских древностях, если отбросить фиктивные тому признаки, приписываемые германцам, является следствием разных событий. Это, как говорилось выше, и результат Великого переселения народов, перемешавшего антропологические типы, и результат мирной ассимиляции славянами германцев в ходе их расселения до Эльбы и побережья Южной Балтики, и результат включения в славянский и славяноязычный переселенческий поток, идущий из пределов последней на Русь, жителей Скандинавии. О присутствии на Скандинавском полуострове значительных масс южнобалтийских славян говорит прежде всего южнобалтийская керамика, которая в большом количестве представлена вплоть до Средней Швеции (в X в. она преобладала в Бирке) и которая по своим качествам превосходила местную, скандинавскую. В Южной Швеции, заселенной тогда датчанами, выявлен значительный комплекс южнобалтийских древностей IX-XI веков. Так, по данным на 1975 г., за 30 лет раскопок в Лунде «обнаружено около 10 тыс. глиняных горшков...» славянского облика, основная часть которых связана с балтийскими славянами. Шведский ученый М.Стенбергер, опираясь на археологический материал, утверждает, что во второй половине X в. о. Эланд был занят южнобалтийскими славянами182.

О переселении южнобалтийских славян на Русь, захватившем скандинавские народы, свидетельствует «Гута-сага», созданная в 20-х гг. XIII в. на о. Готланде. Согласно ей, славяне Южной Балтики в VIII в. переселились на остров и основали там г. Висби. Но в следующем столетии начались усобицы между коренным населением и потомками славян, в результате чего часть последних покинула остров, т. к. победила та сторона, которой помогали шведы из Скандинавии. Переселенцы вначале направились на о. Даго, а затем по Западной Двине в Грецию. А под Грецией надлежит понимать именно Русь: в Северо-Западной Европе Русь и русских очень часто называли Грецией и греками, на что было обращено внимание еще Г.З. Байером, отметившим, опираясь на показания западноевропейских хронистов XI—XII вв. Адама Бременского и Гельмольда, что «Руссия в тогдашних временах и Грециею прозвана». Пребывание славян на острове, следовательно, историзм известий «Гута-саги», подтверждает синодик монастыря миноритов в Висби. Записи в нем идут с 1279 по 1549 г., и среди них встречаются славянские фамилии (Лютов, Мальхов, Бескин, Белин, Божеполь и др.). В XVII в. на Готланде генерал-суперинтендантом был пастор Стрелов. В свете этих данных особый смысл приобретает вспыхнувший около 1288 г. конфликт между жителями Висби и сельским населением Готланда, причиной которого вновь стала племенная рознь. И если в этом конфликте горожан поддержали южнобалтийские города, еще славянские в своей основе, то шведский король принял сторону крестьян и усмирил жителей Висби183.
К сказанному следует добавить, во-первых, что височные кольца темпельгофского типа, связанные с дунайско-великоморавской областью и получившие широкое распространение среди славян Южной Балтики, в X в. в большом количестве, констатировал Й.Херрман, «проявляются на Борнхольме и Готланде...». В.М. Потин, ссылаясь на нумизматические свидетельства, отмечал, что путь из Южной Балтики на Русь пролегал именно через Борнхольма и Готланда, «минуя Скандинавский полуостров...». И клады на данных островах, добавляет он, «носят следы западнославянского влияния...». По словам современных шведских ученых Х.Гларке и Б.Амбросиани, Готланд до 1361 г. (с этого времени по 1645 г. он находился под властью Дании) не подчинялся ничьей власти и был «вольным островом», а его археологический материал совершенно уникален184.

Во-вторых, что, обращает внимание сегодня шведский историк С. Чернер, применительно к середине XII в. некоторые источники повествуют «о борьбе за контроль над Готландом - вероятно, между скандинавскими конунгами и русскими князьями». О нахождении острова в сфере очень сильных русских интересов, а за этим могут стоять претензии исторического свойства, свидетельствуют остатки двух русских церквей начала XIII в., обнаруженных в Висби. В одном источнике (1461) говорится о существовании в прошлом на Готланде двух русских церквей. Вполне возможно, что это церкви в Гардах и Челлунге, которые датируются XII в. и относятся к Новгородско-псковской художественной школе. Предполагается, что фрески в обоих храмах выполнены в третьей четверти того же столетия. Специалист по архитектуре Готланда Г.Сванстрём в 1981 г. указал на наличие небольших элементов русско-византийской живописи еще в пяти селениях острова. А в двух церквах сохранились средневековые витражи, «явно восходящие к русско-византийскому культурному кругу»185.

Таким образом, к отмеченным в первой части независимым друг от друга традициям - русской, германской, арабской и иудейской - о связи летописных варягов и руси с Южной Балтикой, примыкает традиция ютландская, зафиксировавшая переселение южнобалтийских народов в пределы Восточной Европы, частью которого стало прибытие на Русь варягов. И этот переселенческий поток захватил не только скандинавов, но и норманские древности. Переселенцы, соприкасаясь со скандинавской культурой в самой Скандинавии, заимствовали и переработали какие-то ее элементы, создав на подступах к Руси культуру, отличавшейся эклектичностью и гибридизацией различных по происхождению элементов (южнобалтийских и скандинавских), привнеся ее затем в русские пределы. Тому, несомненно, способствовали и смешанные браки (хотя и редкие), о чем говорит антропологический тип населения в Шестовицах, не встречающийся в других местах Руси. В ходе такого теснейшего взаимодействия могли появиться гривны с молоточками, в равной мере соответствующие религиозным воззрениям и южнобалтийских славян, и скандинавов. Обращает на себя внимание тот факт, что в Скандинавии такие гривны найдены, констатировал в 1999 г. археолог И.Янссон, только в Центральной и Восточной Швеции и на Аландских островах. Полностью они отсутствуют на остальной территории Швеции, в Норвегии и Дании186. То есть они найдены именно в тех районах, через которые шли в Восточную Европу южнобалтийские переселенцы.

О связи Гнёздова с южнобалтийским населением, на территории которых источники локализуют несколько Русий, демонстрирует не только керамика. В погребении в камере кургана Ц-171 наблюдается сочетание гроба, сбитого гвоздями и содержавшего останки женщины (при этом не найдено предметов, связанных с ее одеждой), «и камеры столбовой конструкции, в которую гроб был помещен». Шведская исследовательница А.-С.Грэслунд, сопоставлявшая камерные погребения Бирки и Гнёздова (Жарнов гнёздовские камерные погребения рассматривал через призму ее исследований, потому у него и нет сомнений в их скандинавской принадлежности), «особо обращает внимание на отсутствие гробов в камерах Бирки, указывая на типичность данного обряда для Дании и Сев. Германии»187, т. е. Южной Балтики (немцы захватят ее земли в середине и второй половине XII в.). Погребение в камере с гробовищем, которое имеет, заключал К. А. Михайлов, «прямые и многочисленные» аналогии в памятниках конца IX - конца X в. Дании и Шлезвиг-Голштейна, есть, надо сказать, и в староладожском Плакуне188.
Но в Гнёздове на археологическом материале фиксируется появление переселенцев не только с Южной Балтики. В 1999 г. В.В.Седов, исходя из находок лунических височных колец «нитранского типа», широко распространенных в восточно-моравском регионе, и литейной формочки для изготовления подобных колец, пришел к выводу, «что в среде ремесленников-ювелиров Гнёздова были мастера, хорошо знакомые с великоморавской ювелирной традицией». Обращая внимание на другие дунайские находки: кольца с гроздевидной подвеской, лучевые височные кольца (рубеж IX-X вв.), раннюю гончарную керамику (20-30-е гг. X в.), которая «также имеет дунайское происхождение», он подчеркнул, что распространение последней есть «следствие миграции в Верхнее Поднепровье групп славянского населения из Дунайских земель», из Моравии. В целом же ученый констатировал факт широкой инфильтрации (или крупной волны миграции) дунайских славян в Восточную Европу. В 2001 г. В.Я. Петрухин и В.Н. Зоценко также отмечали, что как височные кольца, обнаруженные в Гнёздове, так и некоторые типы керамики (да и другие отдельные находки) своим происхождением связаны с Великой Моравией. В 2008 г. Петрухин вновь подчеркнул, что в Гнёздове, вероятно, прибыли беженцы из Моравии. В 1992 г. лингвист О.Н.Трубачев указал, что кириллица древнего образца корчаги кургана № 13 свидетельствует о проникновении на Русь глаголицы и отражает импульсы из Великой Моравии189. А учитывая прибытие в Гнёздово, как это проследила Е.В. Каменецкая по керамике, населения с территории Центральной Польши, где, как и в Богемии, обнаружены (под Лодзью) камерные погребения, то можно сказать, что появление этого типа погребения на Руси было вызвано прежде всего притоком в Среднее Поднепровье западных славян.

В прямой связи с моравской «вуалью» гнёздовских древностей находится такая же «вуаль» киевских христианских погребений древнейшего кладбища в районе Десятинной церкви первой половины X в., находящих себе, как это установил в 1978 г. С.С.Ширинский, «по характеру и деталям погребальной обрядности... прямые аналогии в массово изученных к настоящему времени соответствующих памятниках на древней территории Великой Моравии» («И здесь и там тела могли помещаться в выложенные деревом могильные ямы, сложность и размеры конструкций которых определялись только степенью знатности и богатства погребаемых в них людей», а «как пережиток языческих трупосожжений в ранних могилах с трупоположением в могильной яме или над ней встречаются следы ритуальных, очистительных костров и отдельные кости животных - остатки стравы»)190.
На наличие теснейших связей Руси с Моравией указывает Сказание о славянской грамоте, читаемое в ПВЛ под 6406 годом. Н.К.Никольский видел в нем мораво-паннонский памятник конца IX в., в который русский летописец второй половины XI в. внес комментарии, доказывающие кровное и духовное родство полян-руси со славянским миром. А.Г.Кузьмин характеризовал его как западно- или южнославянский памятник, попавший на Русь посредством Болгарии и в конце X в. привлеченный киевским летописцем при создании первого исторического труда о начале Руси (где его интересовала прежде всего история полян-руси) и о первых киевских князьях. И, говоря о начале Руси, летописец отметил, что «нарци, еже суть словеие». А эти слова прямо выводят на дунайских ругов-русов.

В начале н.э. руги проживали, по свидетельству Тацита, на островах и южном побережье Балтийского моря, и во главе их стояли цари. После войны с готами, в которой руги потерпели поражение, часть их, захваченная переселением своих врагов, оказалась в III в. в Причерноморье (часть ругов осталась на месте, например, на о. Рюген). Но основная их масса двинулась на Дунай, где и поселилась в его верховьях, на территории Верхнего Норика, занятого иллирийскими и кельтскими племенами, создав там королевство с наследственной династией во главе. В 307 г. руги упоминаются в качестве федератов (союзников) Рима. В первой половине V в. Ругиланд, как называли королевство ругов германские авторы, входит в состав державы Аттилы, сохраняя собственных королей (его население в это время становится этнически более пестрым).
Со смертью Аттилы и началом усобиц руги оказались расколоты: часть их сражалась на стороне гуннов, другая часть на стороне их противников, возглавляемых гепидами, недавними союзниками гуннов. По предположению Кузьмина, с гуннами остались именно те руги, которые пришли с ними из Причерноморья. А данный вывод напрашивается потому, что эти руги, потерпев поражение, вместе с гуннами отступили, как говорит готский историк Иордан, к Причерноморью и Днепру, т. е. к прежним местам проживания. Те же руги, что поддержали гепидов, остались в Подунавье и сохранили ранее занимаемые территории, называемые в разное время Ругиланд, Руссия, Ругия, Рутения, Русская марка191. Со временем руги-русы Ругиланда будут ассоциироваться только со славянами: в Раффелыптеттенском уставе начала IX в. в числе купцов, торгующих в Восточной Баварии, названы «славяне же, отправляющиеся для торговли от ругов или богемов». В 967 г. римский папа Иоанн XIII, ведя речь о подунайских русах, специальной буллой запретил богослужение на «русском или славянском языке»192. Таким образом, в Среднем Поднепровье, как свидетельствует археологический материал, столкнулись два потока руси, составивших «род русский» ПВЛ и говоривших на славянском языке: русы Южной Балтики и русы с Дуная (Норика).



96Галкина Е.С. Тайны Русского каганата. - М., 2002. С. 34.
97Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 336-376.
98Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 33-34, 36, 65-66, 185, 203-209, 295; Соловьев С.М. История... Кн. 1. Т. 1-2. С. 87-88, 100, 198, 250-253, 276, прим. 142, 147, 148 к т. 1.
99Петрухин В.Я. Древняя Русь. С. 84, прим. 13.
100Kunik Е. Op. cit. Bd. II. S. 111, anm. *; Предисловие А.Куника к «Отрывкам из исследований о варяжском вопросе С. Гедеонова» // ЗАН. Т. I. Кн. II. Приложение № 3. СПб., 1862. С. IV-V; Замечания А.Куника к «Отрывкам из исследований о варяжском вопросе С. Гедеонова» // То же. С. 122; то же. Т. И. Кн. II. Приложение № 3. - СПб., 1862. С. 207- 208, 237; Дополнения А.А.Куника // Дорн Б. Каспий. - СПб., 1875. С. 451-452, 460; Замечания А.Куника. (По поводу критики г. Фортинского). - СПб., 1878. С. 3-7,13; КуникАЛ. Известия ал- Бекри... С. 021, 057; Лаппо-Данилевский А.С. Арист Аристович Куник.- СПб., 1914. С. 1466, 1469.
101Погодин М.П. Г. Гедеонов... С. 1; Ламбин Н. Источник летописного сказания о происхождении Руси // ЖМНП. Ч. CLXXIII. № 6. СПб., 1874. С. 228, 238-239; Томсен В. Указ. соч. С. 19-20; Мошин В.А. Указ. соч. С. 112-114, 347, 361-364,378; Клейн Л.С. Спор о варягах. С. 33.
102Шахматов А.А. Сказание о призвании варягов. - СПб., 1904. С. 81; Мошин В.А. Указ. соч. С. 112, 114, 368; Шаскольский И.П. Антинорманизм и его судьбы. С. 42; Новосельцев А.П. «Мир истории» или миф истории? // ВИ, 1993, № 1. С. 25, 27.
103ПСРЛ. Т. II. - СПб., 1843. С. 227; Фомин В.В. Южнобалтийские варяги в Восточной Европе // Труды Государственного Эрмитажа. Т. XLIX. С. 111; Петрухин В.Я. Русь из Пруссии. С. 127— 128.
104Петрухин В.Я. Об особенностях славяно-скандинавских... С. 179-181; его же. Славяне, варяги и хазары на юге Руси. К проблеме формирования территории Древнерусского государства // ДГВЕ. 1992-1993 годы. М.", 1995. С. 120-122; его же. Варяги и хазары в истории Руси // «Этнографическое обозрение», 1993, № 3. С. 74-76; его же. Начало этнокультурной истории... С. 97-101, 170-194, 221, 224-229; его же. Большие курганы Руси и Северной Европы. К проблеме этнокультурных связей в раннесредневековый период // Историческая археология: традиции и перспективы. К 80-летию со дня рождения Д.А. Авдусина. - М., 1998. С. 361-369; его же. Гнёздово между Киевом, Биркой и Моравией (Некоторые аспекты сравнительного анализа) // Археологический сборник. С. 117; Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Указ. соч. С. 284-289; Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX - начало XII в.). - СПб., 2000. С. 14, 19.
105Сойер П. Указ. соч. С. 95-96; Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян... С. 267; ее же. Антропологическая дифференциация славян... С. 81; ее же. Славяне и германцы в свете... С. 67; Петрухин ВЯ. Об особенностях славяно-скандинавских... С. 179; его же. Мифы древней Скандинавии. С. 291; Седов В.В. Древнерусская народность. С. 211.
106Петрухин ВЯ. Об особенностях славяно-скандинавских... С. 179; его же. Начало этнокультурной истории... С. 228-229; его же. Путь из варяг в греки: становление Древнерусского государства и его международные связи // Труды VI Конгресса славянской археологии. Т. 4. - М., 1998. С. 133; его же. Призвание варягов. С. 36.
107Мельникова ЕЛ., Петрухин ВЯ. Легенда о «призвании варягов» и становление древнерусской историографии // ВИ, 1995, № 2. С. 45; Петрухин ВЯ. Начало этнокультурной истории... С. 17; его же. «От тех варяг прозвася...». С. 12; его же. Древняя Русь. С. 59, 67, 84, 99-100; его же. Путь из варяг в греки // «Родина», 2002, № 11-12. С. 52; Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Указ. соч. С. 237, 257, 271.
108Константин Багрянородный. Об управлении империей (Текст, перевод, комментарий). - М., 1989. С. 312, 304-305, 319 (коммент. 1,9 и 28 к главе 9); Петрухин ВЯ. Славяне, варяги и хазары... С. 121.
109Васильевский В.Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI—XII веков // Его же. Труды. Т. 1. - СПб., 1908. С. 185-186, 208-210, 313-315, 323-325, 344-350; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 380-381.
110Юргевич В.Н. О мнимых норманских именах в русской истории // Записки Одесского общества истории и древностей. Т. 6. - Одесса, 1867. С. 48; Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе. С. 198.
111Рыдзевская ЕЛ. Древняя Русь и Скандинавия в IX-XIV вв. // ДГ. 1978 год. М., 1978. С. 43, 60.
112Свердлов М.Б. Указ. соч. С. 40; Подосинов А.В. О названии Волги в древности и раннем средневековье // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX—XII веков. С. 36-37, 39-40,47-48; его же. Еще раз о древнейшем названии Волги // ДГВЕ. 1998 год. М„ 2000. С. 230-231,233; его же. Волга в картографии античности и средневековья // Великий Волжский путь. С. 92- 93, 97.
113Глазырина Г.В. Alaborg «Саги о Хальвдане, сыне Эйстейна». К истории русского Севера // ДГ. 1983 год. М„ 1984. С. 205; Глазырина Г.В., Джаксон Т.Н. Древнерусские города в древнескандинавской письменности // Тезисы докладов советской делегации на V Международном конгрессе славянской археологии (Киев, сентябрь 1985 г.). - М., 1985. С. 124; Мельникова Е.А. Новгород Великий в древнескандинавской письменности // Новгородский край: Материалы научной конференции. - Л., 1984. С. 129; Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 475.
114Свердлов М.Б. Указ. соч. С. 52-53.
115Титмар Мерзебургский. Хроника. В 8 книгах. - М., 2005. С. 177-178; Херрман Й. Указ. соч. С. 66.
116Гедеонов С.Л. Указ. соч. С. 365-366, 368; Брайчевский М.Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного // Земли Южной Руси в IX-XIV вв. (История и археология). - Киев, 1985. С. 23-28.
117Дьяконов А.П. Известия Псевдо-Захарии о древних славянах // ВДИ. М., 1939. № 4 (9). С. 84; Петрухин ВЯ. Комментарии // Ловмяньский X. Указ. соч. С. 283, коммент. ** к с. 188; его же. Легендарная история Руси и космологическая традиция // Механизмы культуры. - М., 1990. С. 99-103; его же. Начало этнокультурной истории... С. 42-48; его же. «Русский каганат», скандинавы и Южная Русь: средневековая традиция и стереотипы современной историографии // ДГВЕ. 1999 год. С. 128-129; Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Указ. соч. С. 261-267. См. также: Прозоров Л.Р. К вопросу о «народе рос» у Псевдозахария Ритора // Историческая наука и российское образование (актуальные проблемы) / Сб. статей. Памяти профессора А.Г. Кузьмина и профессора B. Г.Тюкавкина. Ч. 1. - М., 2008. С. 175- 179.
118Погодин М.П. О важности исторических и археологических исследований Новороссийского края, преимущественно в отношении к истории и древностям русским. Речь г. Надеждина, помещенная в книге под заглавием: Торжественное собрание Одесского общества любителей истории и древностей, 4 февраля 1840. Одесса, 1840 // Москвитянин. Ч. I. № 2. - М., 1841. С. 554; Петрухин ВЯ. Русь, Хазария и водные пути Восточной Европы // Великий Волжский путь. C. 158.
119Фаминцын А.С. Божества древних славян. - СПб., 1995. С. 28; Петрухин ВЯ. Легенда о призвании варягов и Балтийский регион. С. 43.
120Потин В.М. Некоторые вопросы торговли Древней Руси по нумизматическим данным // Вестник истории мировой культуры. Л., 1961. № 4. С. 74; его же. Древняя Русь и европейские государства в X-XIII вв. Историко-нумизматический очерк. - Л., 1968. С. 63; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 440, 448-449; Sveriges historia. 600-1350. - Stockholm, 2009. S. 62.
121Петрухин В.Я. Мифы древней Скандинавии. С. 279-292, 400-411.
122Петрухин В.Я. «От тех варяг прозвася..>. С. 12 (подрис. подпись к фото); Кирпичников А. Н. Великий Волжский путь. С. 64 (подрис. подпись к фото).
123Петрухин В.Я. Комментарии. Коммент. * к с. 179 на с. 279; его же. Древняя Русь. С. 79-80,86,99-100,106-107, 116, 120; его же. Древняя Русь IX—1263 г. - М., 2005. С. 56-57; Справочник учителя истории. 5-11 классы / Авт. - сост. М.Н.Чернова. - М., 2008. С. 73.
124Сенковский О.И. О происхождении имени руссов // Его же. Собрание сочинений. Т. VI. - СПб., 1859. С. 152.
125Шаскольский И.П. Вопрос о происхождении имени Русь... С. 156, прим. 103.
126Зеленин Д.К. О происхождении север- новеликоруссов Великого Новгорода // Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР. - М., 1954. № 6. С. 90; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 455.
127Розенкампф Г.А. Объяснение некоторых мест в Нестеровой летописи. - СПб., 1827. С. 11-22; его же. Обозрение Кормчей книги в историческом виде. С. 249-259; Ламанский В.И. О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании. - СПб., 1859. С. 38-83.
128Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 267-316; Кураев И.В. Историография варяжского вопроса (по исследованиям погребений Гнёздова) // Археологический сборник. С. 27-33; Мурашова В.В. «Путь из ободрит в греки...». С. 174-175.
129Мошин В.А. Указ. соч. С. 109-136, 343-379, 501-537 (публикуется в настоящем выпуске); Шаскольский И.П. Норманская теория в современной буржуазной историографии. С. 223-236; его же. Современные норманисты о русской летописи. С. 335-373; его же. Норманская теория в современной буржуазной науке; его же. Вопрос о происхождении имени Русь... С. 128-176; его же. Норманская проблема в советской историографии. С. 152-165; его же. Советская литература по историографии Киевской Руси // Советское источниковедение Киевской Руси. Историографические очерки,- Л., 1979. С. 243-249; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь; его же. Ломоносов; его же. История разработки варяго-русского вопроса в трудах ученых дореволюционного периода // История и историки. 2006. Историографический вестник. - М., 2007. С. 3-72; его же. Начальная история Руси; его же. Норманистская версия происхождения имени «Русь» и ее научная несостоятельность // История и историки. 2007. Историографический вестник. - М., 2009. С. 11-70; и др.
130Artsikhovsku A. Archaeological data on the varangian question // VI International congress of prehistoric and protohistoric sciecess. Reports and communications by archaeologitss of the USSR. Moscow, 1962. P. 9; Арциховский A.B. Археологические данные по варяжскому вопросу // Культура Древней Руси. - М., 1966. С. 41; Шаскольский И.П. Норманская проблема на современном этапе // Тезисы докладов Пятой Всесоюзной конференции по изучению истории скандинавских стран и Финляндии. Ч. I. С. 44; Клейн Л.С., Лебедев Г.С., Назаренко В.А. Указ. соч. С. 226; Мурашова В.В. «Путь из ободрит в греки...». С. 175.
131Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 664-682; Фомин В.В. Начальная история Руси. С. 270-289.
132Хлевов А.Л. Указ. соч. С. 67.
133Иловайский Д.И. Разыскания о начале Руси. С. 271.
134Клейн Л.С. Трудно быть Клейном. С. 213-214, 280-284.
135Жарнов Ю.Э. Женские скандинавские погребения в Гнёздове. С. 200-219; Кураев И.В. Указ. соч. С. 28-29, 31.
136Мурашова В.В. Была ли Древняя Русь частью Великой Швеции? // «Родина», 1997, № ю. С. 10.
137Авдусин Д.А. Археология СССР. - М., 1977. С. 232; его же. Ключ-город // Путешествия в древность. - М., 1983. С. 102; Кирпичников А.Н., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Указ. соч. С. 223; Жарнов Ю.Э. Гнёздово, Тимерево, Шестовица: историографический миф об однотипности этих памятников // Археологический сборник. С. 114.
138Мурашова В.В. Скандинавские наборные ременные накладки с территории Древней Руси // Историческая археология. С. 159.
139Клейн Л.С. Спор о варягах. С. 219.
140Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. С. 248.
141Авдусин Д.А. Об изучении археологических источников... С. 151; Алексеева Т.И. Антропология циркумбалтийского экономического региона // Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. - Рига, 1990. С. 126-133; Сталъсберг А. О скандинавских погребениях с лодками эпохи викингов на территории Древней Руси // Историческая археология. С. 279-281, 284-285.
142Жарнов Ю.Э. Женские скандинавские погребения в Гнёздове. С. 214; Ениосова Н.В. Указ. соч. С. 83.
143Авдусин Д.А. Археология СССР. С. 226; его же. Ключ-город. С. 111; Пушкина ТА. Гнёздово: итоги и задачи исследования // Археологический сборник. С. 10.
144Авдусина С А., Ениосова Н.В. Подковообразные фибулы Гнёздова // Археологический сборник. С. 100.
145Симпсон Ж. Указ. соч. С. 139, 206, 209, 226, 229, 231-232.
146Янссон И. Контакты между Русью и Скандинавией... С. 130-131
147Херрман Й. Указ. соч. С. 29; Жарнов Ю.Э. Женские скандинавские погребения в Гнёздове. С. 219; Скрынников Р.Г.Древняя Русь. С. 7.
148Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. С. 250-251; Авдусин Д.А. Об этническом составе населения Гнёздова//XII Конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. Ч. 1. - М., 1993. С. 106.
149Арциховский А.В. Указ. соч. С. 38.
150Авдусин Д.А. Гнёздово и днепровский путь // Новое в археологии. - М., 1972. С. 166; Пушкина Т.А. Гнёздово - на пути из варяг в греки // Путь из варяг в греки... - М., 1996. С. 22; лев. Гнёздово: итоги и задачи исследования. С. 10.
151Каменецкая Е.В. Керамика IX—XIII вв. как источник по истории Смоленского Поднепровья. Автореф. дис... канд. наук. - М., 1977. С. 12, 20, 27.
152Цит. по: Кураев И.В. Указ. соч. С. 28.
153Мурашова В.В. Предметный мир эпохи // Путь из варяг в греки и из грек... С. 32-34; ее же. Была ли Древняя Русь частью Великой Швеции? С. 9-11.
154Мурашова В.В. «Путь из ободрит в греки...». С. 175-179.
155ЛЛ. С. 19.
156Сахаров А.Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности // «Мир истории», 2002, № 4/5. С. 66.
157Викинги: набеги с севера. С. 68-69; Нунан Т.С. Указ. соч. С. 27; Симпсон Ж. Указ. соч. С. 24.
158Носов Е.Н. Тридцать лет раскопок Городища: итоги и перспективы // У истоков русской государственности. Материалы международной конференции. 4-7 октября 2005 г. Великий Новгород. - СПб., 2007. С. 38; его же. Откуда пошел «Новый город»? // «Родина», 2009, № 9. С. 10.
159Медведев А.Ф. Ручное метательное оружие (лук, стрелы, самострел) VIII-XIV вв. // Свод археологических источников. Е1-36. - М„ 1966. С. 73; Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. С. 254; его же. Изделия древнерусской культуры в Скандинавии. С. 58-59; его же. Древнерусская народность. С. 211; Кирпичников А.Н. Великий Волжский путь и евразийские торговые связи... С. 45-46; Петрухин В.Я. Путь из варяг в греки. С. 57; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 386-387.
160Дополнения А.А.Куника. С. 452, 457, 460; КуникАЛ. Известия... С. X, 04, 016, 018, 032-033, 039.
161Стальсберг А. Женские вещи скандинавского происхождения на территории Древней Руси // Труды V Международного конгресса славянской археологии. - Киев, 18-25 сентября 1985 г. Т. III. Вып. 16. С. 74.
162Шаскольский И.П. Норманская теория в современной буржуазной науке. С. 95, 124,150-151,167, прим. 300; Потин В.М. Древняя Русь... С. 44; Седов В.В. Восточные славяне в VI—XIII вв. С. 189; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 28.
163Мурашова В.В. Скандинавские наборные ременные накладки... С. 163.
164Мельникова Е.А., Петрухин В.Я., Пушкина Т.А. Древнерусские влияния в культуре Скандинавии раннего средневековья (К постановке проблемы) // «История СССР», 1984, № 3. С. 59-60; Янссон И. Контакты между Русью и Скандинавией... С. 126-130.
165Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. С. 250-251; его же. Древнерусская народность. С. 207.
166Мурашова В.В. Была ли Древняя Русь частью Великой Швеции? С. 11.
167Зимек Р. Викинги: миф и эпоха. Средневековая концепция эпохи викингов // ДГВЕ. 1999 год. С. 9-12, 14-16, 23-25; Симпсон Ж. Указ. соч. С. 12-14, 16.
168Шлецер А.Л. Нестор. Ч. I. С. 271-275; Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. I. С. 55-56; Погодин М.П. Исследования... Т. 1. С. 449; то же. Т. 2. С. 217.
169Васильев А. О древнейшей истории северных славян до времени Рюрика, и откуда пришел Рюрик и его варяги. - СПб., 1858. С. 32; Щеглов Д. Указ. соч. С. 223; Пархоменко В А. Начало христианства Руси. Очерк из истории Руси IX-X вв. - Полтава, 1913. С. 26.
170Сенковский О.И. Скандинавские саги. С. 31; его же. Эймундова сага. С. 49-50; Никитский А.И. История экономического быта Великого Новгорода. - М., 1893. С. 26; Сугорский И.Н. Указ. соч. С. 35-36.
171Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Норманны и варяги. Образ викинга на западе и востоке Европы // Славяне и их соседи. Этнопсихологические стереотипы в средние века. - М., 1990. С. 55-57, 63; Мельникова Е.А. К типологии предго- сударственных и раннегосударственных образований в Северной и Северо-Вос- точной Европе (постановка проблемы) // ДГВЕ. 1992-1993 годы. С. 24; Кирпичников А.Н., Сарабьянов В.Д. Старая Ладога - древняя столица Руси. - СПб., 1996. С. 87; их же. Старая Ладога. С. 79; Кирпичников А.Н. Сказание о призвании варягов. С. 52; его же. О начальном этапе международной торговли в Восточной Европе... С. 113; Клейн Л.С. Спор о варягах. С. 235.
172Глазырина Г.В. Начальный этан русско- скандинавских отношений. Оценка норвежского ученого // «История СССР», 1991, № 1. с. 215; Франклин С., Шепард Д. Указ. соч. С. 50.
173История Италии. Т. 1. - М., 1970. С. 158.
174ЛЛ. С. 76-77, 131, 137, 145, 147.
175ПСРЛ. Т. V. Вып. 1. - СПб., 1851. С. 128- 129.
176Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. - СПб., 1868. Приложения. С. 43-44; Иловайский Д.И. Вопрос о народности руссов, болгар и гуннов. С. 7; Шахматов А А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 228, 444, 624.
177Титмар Мерзебургский. Указ. соч. С. 178.
178См. об этом подробнее: Фомин В.В. Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян // ОИ, 2008, № 2. С. 175-177; его же. Начальная история Руси. С. 171-174.
179Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян. С. 266-267, 272; ее же. Антропологическая дифференциация славян... С. 80-82; ее же. Славяне и германцы... С. 66-67; ее же. Антропология циркум-балтийского экономического региона. С. 125-126,128,132,140,144; ее же. Антропологическая характеристика... С. 169.
180Хорошев А.С., Пушкина Т.А. Указ. соч. С. 465.
181Трубачев О.Н. В поисках единства. Взгляд филолога на проблему истоков Руси. - М., 2005. С. 112-118; Медынцева А. А. Письменность и христианство в процессе становления древнерусской государственности // Истоки русской культуры (Археология и лингвистика). Материалы по археологии России. Вып. 3. - М., 1997. С. 14-16; ее же. Надписи на амфорной керамике X - начала XI в. и проблема происхождения древнерусской письменности // Культура славян и Руси. - М., 1998. С. 187-189.
182Ковалевский С.Д. Образование классового общества и государства в Швеции. - М., 1977. С. 39; Херрман Й. Указ. соч. С. 26, 32, 52, 119, прим. 39 на с. 368; Седов В.В. Изделия древнерусской культуры в Скандинавии. С. 63.
183Langebek J. Scriptores rerum Danicarum. Т. VII. - Hauniae, 1786. S. 557-577; Сага гутов // Живая старина. Вып. I. - СПб., 1892. С. 41-42; Байер. Г.З. Указ. соч. С. 350; Арсеньев С.В. Древности острова Готланд // Записки Русского археологического общества. Новая серия. Т. V. - СПб., 1891. С. 230-231; Чернер С. Происхождение и развитие государственной системы на острове Готланд в средние века // ДГВЕ. 1999 год. С. 26ю28.
184Потин В.М. Некоторые вопросы торговли Древней Руси по нумизматическим данным // Вестник истории мировой культуры. Л., 1961. № 4. С. 75-76; его же. Древняя Русь... С. 64; Херрман Й. Указ. соч. С. 27-28; Clarke X., Ambrosiani В. Vikingastäder. - Höganäs, 1993. S. 75. См. также: Чернер С. Указ. соч.
185Арне Т.И. Русско-византийская живопись в готландской церкви // Известия Комитета изучения древнерусской живописи. Вып. I. - Петербург, 1921. С. 5-8; Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII-XIII вв. - Л., 1978. С. 31- 32; его же. Памятники русско-византийского искусства на острове Готланд // ВИД. Т. XXIII. М., 1991. С. 136,139-143; Чернер С. Указ. соч. С. 40.
186Янссон И. Скандинавские находки IX-X вв. с Рюрикова городища // Великий Новгород в истории средневековой Европы. К 70-летию В.Л.Янина. - М., 1999. С. 34.
187Жарнов Ю.Э. Женские скандинавские погребения в Гнёздове. С. 209.
188Михайлов К.А. Южноскандинавские черты в погребальном обряде Плакун- ского могильника // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 10. - Новгород, 1996. С. 52-60.
189Трубачев О.Н. Указ. соч. С. 117-118; Седов В.В. Древнерусская народность. С. 187-188, 192, 194-195, 203, 206, 208; Петрухин В.Я. Гнёздово между Киевом, Биркой и Моравией... С. 117-118; его же. Призвание варягов. С. 44; Зоценко В.Н. Гнёздово в системе связей Среднего Поднепровья IX-XI вв. // Там же. С. 122.
190Ширинский С.С. Археологические параллели к истории христианства на Руси и в Великой Моравии // Древняя Русь и славяне. - М., 1978. С. 203-205.
191Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т. 1. - Л., 1969. С. 371; ЛЛ. С. 5; Никольский Н.К. Повесть временных лет как источник для истории начального периода русской письменности и культуры. К вопросу о древнейшем русском летописании. Вып. 1. - Л., 1930. С. 3-4, 6,9,25-44,50,59-67; Фомин В.В. Варяги и варяжская русь. С. 180-182, 302-303; его же. Начальная история Руси. С. 173— 177; его же. Варяго-русский вопрос в трудах А.Г. Кузьмина // Судьба России в современной историографии. Сб. научных статей памяти А.Г.Кузьмина. - М., 2006. С. 51-52.
192Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI веков. Тексты, перевод, комментарий. - М., 1993. С. 64- 65; Кузьмин А.Г. Начало Руси. С. 276.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

В. М. Духопельников.
Княгиня Ольга

Под ред. Е.А. Мельниковой.
Славяне и скандинавы

Сергей Алексеев.
Славянская Европа V–VIII веков

Валентин Седов.
Славяне. Историко-археологическое исследование

Л. В. Алексеев.
Смоленская земля в IХ-XIII вв.
e-mail: historylib@yandex.ru
X