Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
под ред. В.В. Фомина.   Варяго-Русский вопрос в историографии

Байер, Миллер, Шлецер и Ломоносов как историки

Нескрываемое снисходительное отношение к Татищеву и Ломоносову наших норманистов, имеющих университетское образование и со студенческой скамьи слепо усвоивших фанатичную веру в «научность» норманской теории, и лишь только по этой причине априори убежденных в «ненаучности» иных подходов к решению варяго-русского вопроса, дополнительно проистекает еще и из того, что они, по словам П.Н.Милюкова (1897), не прошли «правильной теоретической школы» (русских историков XVIII в. вообще этот ученый отнес к «допотопному миру русской историографии... - миру мало кому известному и мало кому интересному»), по словам С.Л. Пештича (1961), «специальной исторической подготовки не имели», тогда как иностранные ученые прошли «университетскую школу». В начале 1980-х гг. М.А.Алпатов также подчеркивал, что Ломоносов «шел на бой с противниками, вооруженными достижениями западной исторической науки»36. Но если ограничиться только подобными формальными рассуждениями, то совершенно непонятным тогда остается тот факт, на котором правомерно заострял в 1948 г. внимание историк М.Н.Тихомиров, «что за весь XVIII в. академики из иностранцев не написали русской истории, хотя и были якобы исполнены всевозможными научными доблестями»37.

И что Шлецер в 1764 г. в своем плане работы над историей России, представленном в Петербургскую Академию наук, обязывался через три года создать «продолжение на немецком языке русской истории от основания государства до пресечения рюрнковой династии, по русским хроникам (но без сравнения их с иностранными писателями) с помощию трудов Татищева и гна стат. сов. Ломоносова». Но даже при таких сверхблагоприятных условиях, которых не было у его предшественников, но вместе с тем создавших труды по русской истории, разумеется, не лишенных ошибок и недостатков (что нисколько не умаляет их достоинств, уже третье столетие способствующих развитию науки), свое обещание он так и не выполнил. Не выполнил не за три года, не за всю свою жизнь. Как признавался Шлецер в 1769 г. в «Истории России. Первая часть до основания Москвы», написанной с привлечением «Истории Российской» Татищева и изданной в маленьком карманном формате на немецком языке: «Для серьезных читателей я не способен написать связную русскую историю, тем менее для ученых историков-критиков». В предисловии к «Нестору. Русские летописи на древле-славенском языке», посвященному сличению и разбору летописных известий, он, спустя тридцать три года, вновь во всеуслышание сказал, что «отказываюсь от всеобъемлющего начертания... а ограничиваюсь только Нестором и его ближайшим продолжителем, с небольшим до 1200 г.»38 (работа заканчивается 980 г.).

При таком формальном подходе также нельзя понять, почему Миллер, как отмечал тот же Пештич в 1965 г., «в результате 50-летних занятий по русской истории... не смог составить полного обзора ее, мало-мальски завершенного или оформленного». Поэтому, когда И.Г. Штриттер (И.М.Стриттер) приступил к написанию учебника по истории для школ (а это поручение ему было дано Комиссией об учреждении училищ в октябре 1783 г.), «то, ознакомившись с материалами литературного наследства Миллера, хранящегося в известных "миллеровских портфелях", не нашел почти ничего, - констатировал Пештич, - что могло бы ему пригодиться для составления учебного руководства». «Удивительно однакож, - не скрывая недоумения, писал Штриттер 9 ноября 1783 г. академику Я.Я. Штелину, - что покойный историограф, кроме своих исторических таблиц (имеются в виду родословные таблицы, составлением которых десятилетиями увлеченно занимался Миллер. - В.Ф.), ничего не оставил обработанного по русской истории. Поэтому я сам собираю материалы из летописей»39. Это, во-первых.

Во-вторых, утверждения об «университетской школе» немецких ученых, якобы вооружившей их «достижениями западной исторической науки», как-то не вяжется, например, с тем, что Байер воссоздавал раннюю русскую историю без привлечения русских источников и только на основании византийских и скандинавских известий, производил Москву («Moskau») от Моского («Musik»), т.е. мужского монастыря, «Псков от псов, город псовый», на Кавказе обнаружил народ «дагистанцы», а в «Казахии» «древнейшее казацкого народа поселения упомянутие», перепутал французов-бретонцев с англичанами-британцами, восточнославянских бужан с татарами буджаками и убеждал тогдашний ученый мир в том, что чудь (финны) есть скифы. Что Миллер, в свою очередь, отдавал, также полно выражая свой уровень источниковеда и специалиста по русской истории, предпочтение поздней Никоновской летописи (конец 20-х гг. XVI в.) перед древней ПВЛ (окончательно сложилась в начале XII в.), принимал сказку о Бове-королевиче за исторический источник, термин «тысяцкий» объяснял тем, что «по имени его явствует, что он должен был стараться о благополучии многих тысяч человек», видел в новгородских боярах выборных лиц, «в должности, как в немецких городах ратсгеры, а боярами называли их по своему высокомерию», а в летописных касогах (и эту ошибку за ним повторил Байер) казаков.

Шлецер же в век Просвещения говорил о сотворении мира Богом: Земля «не такова уже, какою вышла из десницы Творца своего», «мир существует около 6000 лет», выделял во всеобщей истории период «от сотворения до потопа», рассуждал о грехопадении Адама и о происхождении от него человеческой семьи, всерьез уверял читателя в том, что «Александр Невский побил при Неве литву», что русское слово «князь» образовалось от немецкого «Knecht» (холоп), что слово «барин» близко слову «баран», что русская история начинается лишь «от пришествия Рурика и основания рускаго царства...»40 и пр. В последнем случае нельзя не заметить, что В.Н.Татищев и М.В.Ломоносов выделяли, а такой подход в конечном итоге восторжествовал в науке, доваряжский период в истории России (норманисты Н.М. Карамзин и С.М.Соловьев также, как и А.Л. Шлецер, вели отсчет русского бытия лишь с призвания варягов). А на тот момент построение, что русская история имела место быть до Рюрика, являлось, констатировал М.Т. Белявский, рассматривая исторические взгляды Ломоносова, «новым и важным построением в науке, значительно опередившим ее развитие»41.

В-третьих, если уж и говорить об «университетской школе» иностранных специалистов, то Миллер, втянувший в 1749-1750 гг. своей речью (иначе диссертацией) «О происхождении имени и народа российского» всю Петербургскую Академию наук в затяжной спор о начале русской истории и потерпевший в том полнейшее фиаско, причину чего норманисты видят исключительно в происках всесильного «патриота» Ломоносова, якобы любимчика знати и императрицы Елизаветы, ее все же не прошел. Ибо у него за плечами были только гимназия и два незаконченных университета. И в которых он проявил интерес не к истории, а к этнографии и экономике, да еще «с молодых лет, - по его же словам, - до возвращения моего из путешествия, сделанного по Англии, Голландии и Германии (т.е. до 1731 г. - В.Ф.), более прилежал к полигистории Моргофа42, к истории учености, к сведениям, требуемым от библиотекаря. Обширная библиотека моего отца воспитывала во мне эту склонность». В Россию недоучившийся студент Миллер приехал в 20 лет в ноябре 1725 г., нисколько не помышляя о науке, т. к. лишь мечтал сделаться зятем И.Д. Шумахера и наследником его должности - библиотекаря Библиотеки Академии наук (идею Миллеру, что он со временем может стать библиотекарем, внушил профессор И.П. Коль, вызывая его в Россию). В 1728 г. Миллер, будучи адъюнктом Академии, был допущен «для сочинения» академической газеты «Санкт-Петербургские ведомости», издаваемой на немецком языке и содержащей обзор иностранной прессы, и параллельно с тем в 1728-1730 гг. «выполнял обязанности секретаря конференции и канцелярии, выдавал в библиотеке книги, вел корректуру в типографии», да еще под его наблюдением печатались «разные академические издания».

Вместе с тем, благодаря его близости к фактическому управителю Академии Шумахеру (а он еще заведовал Канцелярией, в которой была сосредоточена, подчеркивал Я.К.Грот, «администрация всей Академии...»), довольно быстро рос авторитет Миллера как академического функционера. И вот благодаря только этому, как сейчас говорят, административному ресурсу, наиважнейшему в делании карьеры во все времена, Миллер и вышел в профессора. Он, отмечает П.П. Пекарский, «как бы сделался помощником Шумахера, который в это время оказывал ему безграничную доверенность, так что когда он в конце 1729 года уехал в Москву, то Мюллер, по управлению академическими делами, занимал его место...». И в июле 1730 г. - в неполные 25 лет - Миллер, не имея законченного университетского образования и сочинений по истории вообще (как констатировал тогда профессор Г.Б.Бюльфингер, он «не читал еще до сих пор в Академическом собрании никаких своих исследований, так как его работы собственно к тому и не клонятся...» или, как эту ситуацию много лет спустя охарактеризовал А.Л. Шлецер, «не будучи ничем еще известен публике, и не зная по-русски...»), стал профессором истории Петербургской Академии наук. Причем стал таковым вопреки мнению всех академиков, среди которых, стоит обратить на то внимание норманистов, не было ни одного русского (в основном они, как и Миллер, были немцами), и только благодаря настойчивости своего покровителя Шумахера.

Ибо, объяснял С.В.Бахрушин, академики, «недолюбливающие его за наушничество Шумахеру, провалили Миллера «по пристрастию», и потребовалось вмешательство самого президента; фактически он стал профессором по назначению, а не по выборам». Недавно Н.П. Копанева также подчеркнула, что в профессоры Миллер «был произведен указом президента Академии Л.Л. Блюментроста по протекции Шумахера, в обход мнения академиков» (Ломоносов в 1758-1759 и 1764 гг. объяснял, как Шумахер, «будучи в науках скуден и оставив вовсе упражнение в оных...», стал возвышаться за счет поисков «себе большей поверенности» у первого президента Академии наук Блюментроста «и у других при дворе приватными прислугами, на что уже и надеясь, поступал с профессорами не таким образом, как бы должно было ему оказывать себя перед людьми, толь учеными и в рассуждении наук великими...». И усмотрел, что Миллер, «как еще молодой студент и недалекой в науках надежды, примется охотно за одно с ним ремесло в надежде скорейшего получения чести, в чем Шумахер и не обманулся, ибо сей студент, ходя по профессорам, переносил друг про друга оскорбительные вести и тем привел их в немалые ссоры, которым их несогласием Шумахер весьма пользовался, представляя их у президента смешными и неугомонными». А Миллеру в профессорстве академики отказали, «для того ли что признали его недостойным, или что он их много обидел, или и обое купно было тому причиною. Однако в рассуждении сего мнение их не уважено, затем что Шумахеровым представлением Миллер был от Блументроста произведен с прочими в профессоры»),
И к непосредственному изучению русской истории профессор Миллер приступил лишь в 1731 г., когда окончательно расстроились его планы сделаться родственником Шумахера. «Тогда, - вспоминал Миллер свой конфликт с ним в августе названного года, - у меня исчезла надежда сделаться его зятем и наследником его должности. Я счел нужным проложить другой ученой путь - это была русская история, которую я вознамерился не только сам прилежно изучать, но и сделать известною другим в сочинениях по лучшим источникам. Смелое предприятие! Я еще ничего не сделал в этой области и был еще не совсем опытен в русском языке, однако полагался на мои литературные познания и на мое знакомство с теми из находившихся в академической библиотеке книгами и рукописями, которые я учился переводить при помощи переводчика. Г. Байер, объяснявший древнюю русскую историю и географию из греческих и северных писателей, подкреплял меня в этом предприятии. Его намерение было, чтобы я ему помогал в составлении статей и в предварительной обработке, когда бы мне удалось изучить русский язык, в чем он не сомневался, потому что я был молод и деятелен» (как заметил П.Н. Милюков, «"предприятие" заняться русскою историей было вызвано у Миллера не столько учеными, сколько практическими соображениями»).

Но чтобы стать профессионалом в столь действительно «смелом предприятии» как изучение русской истории иностранцем, начинавшим это дело с абсолютного нуля и при этом практически не знавшим русского языка и совершенно не знавшим древнерусского языка, что закрывало доступ к самым важным источникам - летописям, да еще учитывая необработанность тогда истории России, нужны, разумеется, десятилетия самых усидчивых занятий (Миллер в 1760 г. вспоминал, что в 1732 г. «не был в состоянии сам читать русские сочинения, а должен был прибегать к переводчику». Язык летописей ученый плохо понимал и много лет спустя. Так, приводит этот факт Г.Н. Моисеева, «уезжая из Санкт-Петербурга в Москву в начале 1765 года, он потребовал ряд рукописей из Библиотеки Петербургской Академии наук и двух переводчиков. В рукописях ему было отказано, а переводчиком был послан С.Волков»).
И в этих занятиях академик Миллер, что прямо говорит о понимании им задач, стоящих перед историком, долгое время скользил по самой поверхности русской истории, нисколько не проникая внутрь, ибо всю свою работу над ней он свел в основном к составлению родословных таблиц. Как отмечено им в автобиографии, «и прежде и после Сибирского моего путешествия трудился я много в сочинениях родословных таблиц для российской истории...». А что собой представляли эти таблицы, видно из слов Ломоносова, что Миллер «вместо самого общего государственного исторического дела, больше упражнялся в сочинении родословных таблиц в угождение приватным знатным особам». Чем, подчеркивал то же самое в 1937 г. С.В.Бахрушин, несмотря на все свое расположение к Миллеру в разговоре о нем и его, по характеристике исследователя, «враге» Ломоносове, «умел льстить родословной гордыне старой знати, был всегда к услугам, когда нужна была генеалогическая справка...».

К тому же с 1733 г. Миллер абсолютно весь был поглощен Сибирью и обработкой собранного там в течение почти 10 лет огромного материала. «По возвратном моем из Сибири приезде, - констатирует историк в той же автобиографии, - главнейшее мое попечение состояло в сочинении Сибирской истории, по собранным мною архивским спискам и собственным примечаниям», т.е. занимался, по его же словам, «новой русской историей», а это XVI- XVIII века. И Шлецер отмечал в 1768 г., что «господин коллежский советник Миллер поначалу также посвятил себя древней российской истории, как следует из объявления, где он в 1732 году анонсирует выход Saml. Russ. Gesch. Однако, как известно, затем последовало его десятилетнее путешествие по Сибири, вернувшись из которого он занялся другими темами». По причине чего к собственно начальной истории Руси, с которой и связан сложнейший варяго- русский вопрос, ученый обратился лишь весной 1749 г., когда ему было поручено подготовить к осени речь к торжественному заседанию Академии наук.

А насколько до этого времени мысли Миллера были далеки от начальной истории Руси и варягов и чем он был занят в действительности, очень хорошо видно из его жалобы, поданной в сентябре 1750 г. президенту Академии наук К.Г. Разумовскому на И.Д. Шумахера и Г.Н.Теплова. И в которой он свой отказ читать исторические лекции в академическом университете объяснял тем, что «каждому, кто университетские лекции давал, известно, что ко оным потребна некоторая привычка, а к историческим особливо изустное знание или память всем приключениям с начала света по наши времена. Я же оную привычку не имею, потому что чрез осемнадцать лет, как в Сибирь был отправлен, никаких лекций не давывал и книг иностранных, кроме касающихся до российского государства, не читывал, по которым бы я мог обновлять память вышереченным историческим приключениям; но только я упражнялся в обстоятельном описании всея Сибири и в познании российской истории и всего внутренняго России и пограничных с Сибирью азиатских держав состояния, приуготовляя тем себя к исполнению должности российского историографа и к другим, российскому государству полезным службам...».

И эти «приуготовления» не пропали даром - в ноябре 1747 г. Миллер был назначен «историографом российского государства». Причем в определении Академической Канцелярии специально выделено, за что ему выпала такая честь: «А понеже профессор Мюллер так, как профессор истории, употреблен уже в часть некоторую истории российской, т. е. посылан был в Сибирь для собрания всех потребных примечаний и для сочинения сибирской истории и там около десяти лет пробыл на двойном жалованье ея императорскаго величества против своего сдешняго окладу, чего ради иному сие дело вверить не надлежит, как ему, Мюллеру», т. е. лишь по причине его пребывания в Сибири и затраченных на него изрядных средств.
В назначении Миллера «историографом российского государства» норманисты видят свидетельство несомненного его превосходства как историка перед профессором химии Ломоносовым. Но «историограф российского государства» - это всего лишь должность, а не дар Божий. И насколько ей соответствовал Миллер и в 1747 г., и значительно позже, хорошо видно из слов С.М.Соловьева, что печатание «Истории Российской» Татищева «было поручено человеку неспособному не только исправить искажения, но даже уразуметь настоящий смысл сочинения, чему лучшим доказательством служит непонятой смысл предисловия к Ядру Российской истории». А печатанием труда Татищева занимался с 1768 г. Миллер, он же написал предисловие к «Ядру Российской истории» А.И. Манкиева, изданному в 1770 г. и ошибочно приписанному им князю А.Я.Хилкову.

Причем Миллер, официально становясь «историографом российского государства», обязывался сочинять, но так и не сочинил «генеральную российскую историю». Как было прописано в том же определении Академической Канцелярии, Миллер «начатыя свои дела... а именно сибирскую историю, в которой бы иметь достоверное описание положения всей Сибири географическаго, веры, языков всех тамошних народов и древностей сибирских, и таким образом вместе с профессором Фишером производить, чтоб всякой год издать можно было по одной книжке путешествия его», а «когда окончается сибирская история, тогда он, Мюллер, употреблен будет к сочинению истории всей российской империи в департаменте, который ему от Академии показан быть иметь по плану, который им самим сочинен в то время быть иметь и в канцелярии аппробован». Как вспоминал ученик Миллера А.Ф.Малиновский, когда Екатерина II обратилась к нему с предложением написать «генеральную российскую историю», то он «ответил отказом по причине старости и рекомендовал ей князя М.М. Щербатова». По расчетам П.Н. Милюкова, это событие относится к весне 1767 г., т. е. когда историографу шел 62 год. То, что здесь дело было не в старости, говорит и тот факт, что всего лишь через два года - в 1769 г. - поступило предложение от Миллера, «чтобы Академия наук под его наблюдением составила историю России, для которой он в течение 45 лет собирал разнообразные материалы». Академия приняла это предложение, но реального также ничего не было сделано.

В-четвертых, Байер и Шлецер, хотя и имели университетское образование, но это образование не могло им дать, несмотря на все уверения в обратном сторонников норманской теории, никакой «специальной исторической подготовки» по причине ее отсутствия в программах западноевропейских университетов. На богословских факультетах, на которых они учились и где подготовили соответствующие диссертации (Байер по теме «О словах Христа: или, или, лима, савафхани», Шлецер - «О жизни Бога»), можно было ознакомиться лишь с библейской историей, причем, как об этом вспоминал Шлецер, только в ее «главных событиях». Ибо иные периоды мировой истории не интересовали тогдашних ученых мужей. «Припомним, - отмечал П.Н. Милюков, - что даже средневековая история считалась недостаточно достойным сюжетом для исторической науки того времени, знавшей только свои origines да своих классиков. Ученый, который вздумал бы заниматься более близкими временами, рисковал уронить свою ученую репутацию. Тогдашняя наука, создававшаяся на толковании классической древности, не имела и приемов для этих иных времен и иного характера источников». В связи с чем, заострял ранее внимание К.Н. Бестужев-Рюмин, «всеобщей истории, можно сказать, не существовало дотоле в преподавании. Отсутствие критики, отсутствие общих взглядов было еще чрезвычайно чувствительно в Германии тогда как в других странах уже начиналось иное понятие об истории... Германия же жила средневековыми компендиумами».

И университеты XVIII в. - это не классические университеты XIX-XX вв., и в них давали типичное для той эпохи эрудитское образование. Так, Шлецер по окончанию богословского факультета Виттенбергского университета год слушал лекции по филологическим и естественным наукам в Геттингенском университете, где увлекся, благодаря И.Д.Михаэлису, филологической критикой библейских текстов (гордо говоря впоследствии, что «я вырос на филологии...») и где решил посвятить себя «для религии и библейской филологии...». Некоторое время спустя он в том же университете еще два с половиной года изучал очень большое число дисциплин, в том числе медицину (по которой получил ученую степень), химию, ботанику, анатомию, зоологию, метафизику, математику, этику, политику, статистику, юриспруденцию. И с каким багажом знаний собственно русской истории прибыл Шлецер в наше Отечество, видно из его слов, что до отъезда в Россию он два с половиной месяца «усиленно изучал» ее и что в середине XVIII в. Российское государство было «terra incognita, или, что еще хуже, описывалось совершенно ложно недовольными». В данном случае показательны и слова предисловия французского издания «Древней Российской истории» (1769) Ломоносова, где специально выделено, что в ней речь идет о народе, о котором до сих пор мало известно: «Отдаленность времени и мест, незнание языков, недостаток материалов наложили на то, что печаталось о России, такой густой мрак, что невозможно было отличить правду от лжи...».

Шлецер оказался на берегах Невы в ноябре 1761 г. по приглашению Миллера для обучения его сыновей и для помощи «в ученых трудах», точнее, ему отводилась роль корректора в издаваемых историографом «Sammlung russischer Geschichte» (до Миллера, кстати, были доведены, сообщает П.П. Пекарский, «неблагоприятные отзывы о нраве Шлецера...», но тот «пренебрег этим предупреждением»). Под влиянием Миллера, в доме которого он прожил семь месяцев, Шлецер мало-помалу начал проявлять интерес к русской истории и в мае 1762 г. был назначен адъюнктом истории Академии наук. А в июне 1764 г. он, после долгих колебаний отказавшись от университетской мечты связать научные интересы с религией и библейской филологией, выразил желание заняться разработкой истории России. И уже через полгода, в январе 1765 г. Шлецер лишь по воле Екатерины II и, как и в случае с Миллером в 1730 г., в обход мнения академиков стал профессором истории Академии наук. Вместе с тем ему была дарована неслыханная тогда привилегия - предоставлять свои работы императрице или тому, кому она поручит их рассмотрение, минуя, в нарушение всех правил, Академическую Канцелярию и Конференцию, «от чего, - как отмечал тогда Ломоносов, - нигде ни единый академик, ни самый ученый и славный, не бывал свободен»43.

В-пятых, своим образованием Ломоносов ни в чем не уступал ни Байеру, ни Шлецеру, ни тем более Миллеру. За пять лет (1731-1735) он на родине блестяще освоил практически всю программу обучения в Славяно-греко-латинской академии (прохождение ее полного курса было рассчитано на 13 лет, а обучение было разделено на восемь классов, в один год он закончил три класса), где по собственному почину занялся изучением русской и мировой истории. «К счастью Ломоносова, - говорил академик Я.К.Грот, - классическое учение Спасских школ поставило его на твердую почву европейской цивилизации: оно положило свою печать на всю его умственную деятельность, отразилось на его ясном и правильном мышлении, на оконченное™ всех трудов его». А с января по сентябрь 1736 г. он был студентом Петербургской Академии наук. Затем в 1736-1739 гг. студент Ломоносов прошел «университетскую школу» одного из лучших европейских университетов того времени - Марбургского, открытого в 1527 г., где слушал лекции на философском и медицинском факультетах. И прошел эту «университетскую школу» настолько успешно, что заслужил по ее окончанию в июле 1739 г. высочайшую похвалу своего учителя, «мирового мудреца», как его называли в XVIII в., преемника великого Е.В. Лейбница, выдающегося немецкого философа и специалиста в области физико-математических наук Х.Вольфа. И признанный европейский авторитет, который, по точным словам С.В.Перевезенцева, «страстной русской натуре Ломоносова... привил черты немецкой основательности» и которого он боготворил всю свою жизнь и считал его «своим благодетелем и учителем», отмечал, что «молодой человек с прекрасными способностями, Михаил Ломоносов со времени своего прибытия в Марбург прилежно посещал мои лекции математики и философии, а преимущественно физики и с особенною любовью старался приобретать основательные познания. Нисколько не сомневаюсь, что если он с таким же прилежанием будет продолжать свои занятия, то он со временем, по возвращению в отечество, может принести пользу государству, чего от души и желаю» (во время учебы Ломоносова в университете Вольф, отмечал М.И.Сухомлинов, преподавал около шестнадцати предметов: «всеобщую математику, алгебру, астрономию, физику, оптику, механику, военную и гражданскую архитектуру, логику, метафизику, нравственную философию, политику, естественное право, народное право, географию и хронологию, и объяснял сочинение Гуго Гроция о праве войны и мира»).

На медицинском факультете Ломоносов слушал преимущественно лекции по химии и получил звание «кандидата медицины» («благороднейший юноша, - подчеркивал профессор химии Ю.Г.Дуйзинг, - любитель философии, Ломоносов, посещал лекции химии с неутомимым прилежанием и большим успехом»), К универсальному образованию Ломоносова следует прибавить два года его обучения (1739-1741) у профессора И.Ф.Генкеля во Фрейбурге металлургии и горному делу (Ломоносов в Германии, помимо основательной работы над обязательными дисциплинами - математикой, механикой, химией, физикой, философией, рисованием, немецким и французским языками и пр. - самостоятельно совершенствовал познания в риторике, занимался теоретическим изучением западноевропейской литературы, практической работой над стихотворными переводами, писал стихи, создал труд по теории русского стихосложения, знакомился с зарубежными исследованиями по русской истории и др.).
Не уступал он немецким ученым и в знании иностранных языков, т. к. прекрасно владел латинским и древнегреческим языками, что позволяло ему напрямую работать с источниками, большинство из которых еще не было переведено на русский язык (как свидетельствует его современник, историк и академик И.Э.Фишер, он знал латинский язык «несравненно лучше Миллера», а сын А.Л. Шлецера и его первый биограф Х.Шлецер называл Ломоносова «первым латинистом не в одной только России»). В той же мере наш гений владел немецким (причем несколькими его наречиями) и французским языками, благодаря чему всегда был в курсе всех новейших достижений европейской исторической науки. Сверх того Ломоносов, как он сам констатировал, «довольно знает все провинциальные диалекты здешней империи... разумея притом польский и другие с российским сродные языки». А в «Российской грамматике» им приведены примеры из латинского, греческого, немецкого (и древненемецкого), французского, английского, итальянского, не уточненных азиатских, абиссинского, китайского, еврейского, турецкого, персидского, из иероглифического письма древних египтян.

Вместе с тем Ломоносов в середине XVIII в., т.е. в момент становления в России истории как науки и выработки методов познания прошлого, обладал очень важным преимуществом перед Байером и Шлецером, ибо был выдающимся естественником, не имевшим себе равных в Европе. И каждодневная многолетняя практика самого тщательного и тончайшего анализа в точных науках, прежде всего химии, физике, астрономии, математике, выработала у него принцип, который он предельно четко изложил в заметках по физике в начале 1740-х гг.: «Я не признаю никакого измышления и никакой гипотезы, какой бы вероятной она ни казалась, без точных доказательств, подчиняясь правилам, руководящим рассуждениями»44.
И неукоснительное руководство этим принципом вело Ломоносова к многочисленным открытиям в совершенно разных сферах, обогатившим отечественную и мировую науку, позволяло ему видеть и понимать то, что было не под силу другим. Так, например, прохождение Венеры по солнечному диску 26 мая 1761 г. в Европе и Азии наблюдали 112 астрономов. Но только Ломоносов, следя за этим явлением из своей простенькой домашней обсерватории, установил, наблюдая сквозь «весьма не густо копченое стекло» в небольшую трубу, что «планета Венера окружена знатною воздушною атмосферою, таковою (лишь бы не большею), какова обливается около нашего шара земного». Появление светового ободка вокруг диска Венеры, частично находящегося на диске Солнца, зафиксировали в своих записях многие наблюдатели, но только Ломоносов дал ему верное толкование (П.П. Пекарский поясняет, что «спустя тридцать лет, после небольшой полемики между Шретером и В.Гершелем, эти знаменитые астрономы согласились в существовании атмосферы около Венеры, что еще позже подтвердил Араго»), И дал потому, что обладал феноменальным качеством универсального исследователя, который очень точно сформулировал великий математик Л.Эйлер в письме к нему от 19 марта 1754 г.: «Я всегда изумлялся Вашему счастливому дарованию, выдающемуся в различных научных областях».

В отношении же его «Российской грамматики», над которой он трудился почти десять лет (при этом неустанно работая во многих других научных отраслях и там достигая ошеломляющих результатов) и на которой выросло несколько поколений русских людей (с 1755 до 1855 г. вышло 15 ее изданий) и даже многие из иностранцев (была переведена на немецкий, французский, греческий языки), академик филолог Я.К. Грот подчеркивал в позапрошлом веке, что «русские вправе гордиться появлением у себя, в середине XVIII столетия, такой грамматики, которая не только выдерживает сравнение с однородными трудами за то же время у других народов, давно опередивших Россию на поприще науки, но и обнаруживает в авторе удивительное понимание начала языковедения», и что ему - «богатырю мысли и знания» - мы обязаны образованием «русской письменной речи. Он первый определил грамматический строй и лексический состав языка».
Созданные до Ломоносова грамматики, объяснял соотечественникам П.А.Лавровский в год столетия со дня смерти гения России, имели отношение лишь к церковнославянскому языку и «составлялись рабски по образцам греческих и латинских, со всеми непонятными для нас их терминами и вовсе лишними правилами и определениями», что его грамматика далеко опережала труды «ученых западноевропейских, не исключая глубокомысленных немцев, которым обязана бытием и современная наука языкознания. Не откуда, следовательно, было заимствовать Ломоносову...», и что своими даже лучшими учебниками «мы кое в чем только пополняем Ломоносова, оставляя основные положения в том же виде». Важно выслушать и ту оценку, которую дал сам Ломоносов своей грамматике: «Меня хотя другие мои главные дела воспящают от словесных наук, однако, видя, что никто не принимается, я хотя не совершу, однако начну, что будет другим после меня легче делать».

А его знаменитый «Краткий Российский летописец», которым Ломоносов, по характеристике Лавровского, создал «остов русской истории», на основе которого другим, естественно, было «легче делать» труды по русской истории, был настолько востребован российским обществом, что в кратчайший срок - с июня 1760 по апрель 1761 г., т.е. всего за 10 месяцев - он вышел тремя изданиями и невероятно огромным для того времени тиражом - более 6 тысяч экземпляров. Но и этого тиража так остро не хватало, что «Краткий Российский летописец» переписывали от руки (и эти списки дошли до наших дней; такой невероятный интерес к своему труду в нашей истории познает затем лишь только, наверное, Н.М. Карамзин). Довольно быстро с ним познакомилась и заграница: в 1765, 1767, 1771 гг. книга выходит на немецком, в 1767 г. на английском языках.
Во многих направлениях нашей науки Ломоносов был не только лидером. Он «составитель первого русского общедоступного руководства по теории художественной прозы, революционер в теории и практики стиха, основоположник живой поныне системы русского стихосложения, отец русской научной терминологии...» (до Ломоносова, приводил С.М.Соловьев примеры, названия научных трудов, издаваемых Академией наук, в русском переводе звучали так: «О силах телу подвиженному вданных и о мере их», «О вцелоприложениях равнения разнственных»). Гений Ломоносова «озарил полночь... и целым веком, - указывал А.А.Бестужев (Марлинский), - двинул вперед словесность нашу. - Русский язык обязан ему правилами, стихотворство и красноречие - формами, тот и другие - образами». Но Ломоносов еще и основывал эти направления, т. е. новые науки, например, физическую химию и экономическую географию45.

Как точно сказал в 1765 г. друг Ломоносова академик Яков фон Штелин в конспекте похвального слова покойному: «Исполнен страсти к науке; стремление к открытиям». Причем в этом стремлении Ломоносов практически не имел предшественников и ему приходилось пролагать, как говорил в 1921 г. академик В.А. Стеклов в отношении всеобъемлющего таланта этого «умственного великана», опередившего «свой век более, чем на сто лет...», «новые пути почти во всех областях точных наук», при этом стремясь «охватить и выполнить сразу громадное количество задач, часто не совместимых друг с другом». Можно только поражаться, изумлялся наш выдающийся математик, зная по себе, что есть такое научный труд, «каким образом успевал один человек в одно и то же время совершать такую массу самой разнообразной работы», при этом «с какой глубиной почти пророческого дара проникал он в сущность каждого вопроса, который возникал в его всеобъемлющем уме»46.
И этот «умственный великан», руководствуясь вышеназванным принципом и в своих многолетних занятиях историей и также всеобъемлюще проникая в сущность ее явлений, и здесь сделал важнейшие открытия, принятые отечественной и зарубежной историографией: о равенстве народов перед историей («Большая одних древность не отъемлет славы у других, которых имя позже в свете распространилось. Деяния древних греков не помрачают римских, как римские не могут унизить тех, которые по долгом времени приняли начало своея славы.... Не время, но великие дела приносят преимущество»), об отсутствии «чистых» народов и сложном их составе («Ибо ни о едином языке утвердить невозможно, чтобы он с начала стоял сам собою без всякого примешения. Большую часть оных видим военными неспокойствами, преселениями и странствованиями в таком между собой сплетении, что рассмотреть почти невозможно, коему народу дать вящее преимущество»), о «величестве и древности» славян, о скифах и сарматах как древних обитателях России, о сложном этническом составе скифов, о складывании русской народности на полиэтничной основе (путем соединения «старобытных в России обитателей» славян и чуди), об участии славян в Великом переселении народов и падении Западно-Римской империи, о родстве венгров и чуди («сильная земля Венгерская хотя от здешних чудских областей отделена великими славенскими государствами, то есть Россиею и Польшею, однако не должно сомневаться о единоплеменстве ее жителей с чудью, рассудив одно только сходство их языка с чудскими диалектами», в чем сами венгры, не мешает заметить, убедились только столетие спустя), о прибытии Рюрика в Ладогу, о высоком уровне развития русской культуры («Немало имеем свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели»), о ненадежности «иностранных писателей» при изучении истории России, т.к. они имеют «грубые погрешности», и др.

Установил Ломоносов и факты отрицательного свойства, показывающие полнейшую научную несостоятельность норманской теории: отсутствие следов руси в Скандинавии, отсутствие сведений о Рюрике в скандинавских источниках, отсутствие скандинавских названий в древнерусской топонимике, включая названия днепровских порогов, отсутствие скандинавских слов в русском языке (если бы русь была скандинавской, то, правомерно резюмировал ученый в ходе дискуссии, «должен бы российский язык иметь в себе великое множество слов скандинавских». Так татары, пояснял он, демонстрируя в 1749 г. высокий уровень знания истории России и владения сравнительным методом, «хотя никогда в российских городах столицы не имели... но токмо посылали баскак или сборщиков, однако и поныне имеем мы в своем языке великое множество слов татарских. Посему быть не может, чтоб варяги-русь не имели языка славенского и говорили бы по-скандинавски, однако бы, преселившись к нам, не учинили знатной в славенском языке перемены»), что имена наших первых князей, которые Байер, «последуя своей фантазии», «перевертывал весьма смешным и непозволительным образом, чтобы из них сделать имена скандинавские», не имеют на скандинавском языке «никакого знаменования» и что вообще сами по себе имена не указывают на язык их носителей. В целом, как заключал Ломоносов в третьем отзыве на речь Миллера в марте 1750 г., что, «конечно, он не может найти в скандинавских памятниках никаких следов того, что он выдвигает».

Вместе с тем историк Ломоносов отмечал, опираясь на источники, давнее присутствие руси на юге Восточной Европы, где «российский народ был за многое время до Рурика», связь руси с роксоланами, существование Неманской Руси, откуда пришли к восточным славянам варяги-русы, широкое значение термина «варяги» (варягами «назывались народы, живущие по берегам Варяжского моря»), что в Сказании о призвании варягов летописец выделяет русь из числа других варяжских, т. е. западноевропейских народов, при этом не смешивая ее со скандинавами, акцентировал внимание на факте поклонения варяжских князей славянским божествам и объяснял Миллеру, настаивавшему на их скандинавском происхождении (а этой мысли он остался верным до конца жизни), славянскую природу названий Холмогор и Изборска, отмечая при этом простейший способ превращения им всего русского в скандинавское: «Весьма смешна перемена города Изборска на Иссабург...». Он также указал в самом начале своего первого отзыва на речь Миллера (16 сентября 1749), а этот принцип норманисты нарушают постоянно, что надо обосновывать не только утверждения, но и отрицания: «Правда, что и в наших летописях не без вымыслов меж правдою, как то у всех древних народов история
сперва баснословна, однако правды с баснями вместе выбрасывать не должно, утверждаясь только на одних догадках». А во втором замечании на речь (октябрь-ноябрь 1749) Ломоносов сформулировал, в контексте разговора своего видения происхождения руси, ключевой принцип беспристрастности, который также игнорируется сторонниками норманской теории: «ибо хотя он (Миллер. - В.Ф.) происхождение россиян от роксолан и отвергает, однако ежели он прямым путем идет, то должно ему все противной стороны доводы на среду поставить и потом опровергнуть»47.

В этом же плане весьма показательны заключения С.М.Соловьева и В.О.Ключевского, не признававших, в силу своих норманистских заблуждений, Ломоносова как историка, но вместе с тем отмечавших его вклад в историческую науку. Так, Соловьев констатировал, что в той части «Древней Российской истории», где разбираются источники, «иногда блестит во всей силе великий талант Ломоносова, и он выводит заключения, которые наука после долгих трудов повторяет почти слово в слово в наше время», что «читатель поражается блистательным по тогдашним средствам науки решением некоторых частных приготовительных вопросов», например, о славянах и чуди, как древних обитателях «в России», о дружинном составе «народов, являющихся в начале средних веков», о глубокой древности славян («народы от имен не начинаются, но имена народам даются»), восторгался его «превосходным замечанием о составлении народов». И, ставя ему в особую заслугу то, что он заметил дружинный состав варягов и тем самым показал отсутствие этническое содержание в термине «варяги», наш выдающийся историк вслед за Ломоносовым под варягами понимал не какой-то конкретный народ, а европейские дружины, «составленные из людей, волею или неволею покинувших свое отечество и принужденных искать счастья на морях или в странах чуждых», «сбродную шайку искателей приключений».

Ключевский в свою очередь говорил, что «его критический очерк в некоторых частях и до сих пор не утратил своего значения», что «в отдельных местах, где требовалась догадка, ум, Ломоносов иногда высказывал блестящие идеи, которые имеют значение и теперь. Такова его мысль о смешанном составе славянских племен, его мысль о том, что история народа обыкновенно начинается раньше, чем становится общеизвестным его имя». А в «Курсе русской истории» ученый развивает идею Ломоносова, правда, не называя его имени, что русский народ образовался «из смеси элементов славянского и финского с преобладанием первого». Не мешает заметить, что в трактате выдающегося представителя немецкого Просвещения XVIII в. И.Г. Гердера «Идеи к философии истории человечества» имеется раздел «Славянские народы», в котором, как заметил в 1988 г. А.С.Мыльников, «можно найти почти текстуальные совпадения» с высказыванием Ломоносова о славянах, содержащимся в его «Древней Российской истории» (Мыльников добавляет, что этот раздел «получил в конце XVIII - начале XIX в. заметное распространение в славянских землях и сыграл важную роль в выработке национально-патриотических концепций у чехов, словаков и южных славян. Одним из пропагандистов взгляда Гердера был Й.Добровский»)48.

Исторические интересы Ломоносова, как известно, не ограничивались лишь далеким прошлым. Его «Древняя Российская история», заканчивающаяся временем смерти Ярослава Мудрого, имела, как утверждают историки, продолжение и была доведена до 1452 года. Им создан, как полагают, с участием А.И.Богданова, «Краткий Российский летописец», по точной оценке П.А.Лавровского, «остов русской истории», где дана история России от первых известий о славянах до Петра I включительно, «с указанием важнейших событий и с приложением родословной Рюриковичей и Романовых до Елизаветы». Ломоносов очень много занимался эпохой и личностью Петра I, стрелецкими бунтами. В 1757 г. он написал, по просьбе И.И.Шувалова, примечания на рукопись «История Российской империи при Петре Великом» (первые восемь глав) Ф.-М.А.Вольтера, где исправил «многочисленные ошибки и неточности текста», и все эти поправки были приняты европейской знаменитостью. Так, по его настоянию французский мыслитель переработал и расширил раздел «Описание России», полностью переделал главу о стрелецких бунтах, воспользовавшись присланным Ломоносовым «Описанием стрелецких бунтов и правления царевны Софьи», во многих случаях «почти дословно» воспроизводя последнее в своей «Истории». Его же руке принадлежат «Сокращенное описание самозванцев» и «Сокращение о житии государей и царей Михаила, Алексея и Федора», судьба которых до сих пор неизвестна, и которые он также готовил для Вольтера49 (не лишним будет отметить, что к примечаниям Миллера к своему труду, который делал их также по просьбе Шувалова, философ отнесся крайне отрицательно, незаслуженно бросив в большом раздражении, что «я бы желал этому человеку побольше ума...»50).

Наконец, не было никакой «университетской школы» у В.Н. Татищева, как не было ее и у другого нашего великого историка Н.М. Карамзина, но никто и никогда его в этом, как можно надеяться, не упрекнет. В отсутствии университетского образования не следует упрекать, конечно, и ЕФ.Миллера (П.Н.Милюков особо упирал на отсутствие у него «строгой школы и серьезной ученой подготовки»), ибо его вклад в разработку российской истории несомненен (прежде всего в сборе и систематизации источников) и он, как справедливо сказал в 1835 г. норманист Н.Сазонов, «заслуживает вечную благодарность всех любителей отечественной истории...», а годом позже антинорманист Ю.И.Венелин также совершенно справедливо вел речь о его «обширных» заслугах и что он «заслужил пространного и отличного жизнеописателя»51.
И вообще, сам факт наличия или отсутствия у кого-то в XVIII в. университетского образования не стоит абсолютизировать. «Замечено, - резюмировал в 1898 г. Н.С.Суворов, - что ни один из выдающихся людей XVIII в., составивших славу Англии, не обучался в университетах...»52. Поэтому в разговоре о достижениях наших историков XVIII в., каждый из которых - немец он, или русский - в меру своих сил и возможностей трудился на благо российской науки, надо брать во внимание ни какие-то формальные признаки, все же несущественные для того времени, ибо само время было особенным, как и люди, творившие его и себя, и вместе с тем закладывавшие основы русской исторической науки, а что они достигли на этом поприще и как они добились своих результатов. И установить, с одной стороны, что из этих результатов соответствовало тогдашнему уровню развития научных представлений, а с другой, что из предложенного ими соответствует сегодняшнему уровню развития науки.

Но можно ли такое сделать, деля Байера, Миллера, Шлецера, Татищева, Ломоносова на «своих», т.е. норманистов, и «чужих», т.е. антинорманистов, при этом еще постоянно и искусственно противопоставлять их друг другу, как будто этим и исчерпывается действительный анализ как их творчества, так и сложный процесс развития самой российской исторической науки? Ответ очевиден. И будь, например, Карамзин антинорманистом, то, несомненно, в норманистской литературе много бы нелестного было сказано в его адрес как человека, не прошедшего «университетской школы», и в историографии он бы во многом разделил судьбу Татищева и Ломоносова.
В 2006 г. автор настоящих строк заметил, что вырази Ломоносов поддержку норманизму, «то был бы, как и Байер, Миллер, Шлецер, превозносим в историографии до небес»53. Точно также было бы, разумеется, и с Татищевым. Но ни он, ни Ломоносов этого не сделали, т.к. тому противоречили показания источников, которые они прекрасно знали и глубоко понимали. Этим как раз и объясняется тот факт, что сторонники норманской теории Миллер и Шлецер занялись не критикой их антинорманистских воззрений, ибо личный печальный опыт им подсказывал, что в этом направлении они ничего не смогут достичь, а дискредитацией русских ученых как историков. При этом не беря во внимание моральный аспект этого действия и прекрасно понимая, что в таком деле им никакой помехи не будет, т. к. шельмовали тех, кто не мог за себя постоять, ибо Татищев умер в 1750 г., Ломоносов пятнадцатью годами позже.



36Милюков П.П. Главные течения русской исторической мысли. Изд. 2. - СПб., 1913. С. 20, 130-131, 147; Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. I,- Л., 1961. С. 196; Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII - первая половина XIX в.). - М., 1985. С. 61.
37Тихомиров М.Н. Русская историография XVIII века // ВИ, 1948, № 2. С. 98.
38Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 10. - М.-Л., 1957. С. 309; Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. - СПб., 1875. С. 289; Шлецер АЛ. Нестор. Ч. I. С. XXXVII; Соловьев С.М. Август-Людвиг Шлецер // Собрание сочинений С.М.Соловьева.- СПб., [1901]. Стб. 1571.
39Стриттер И.М. История Российского государства. Т. I. - СПб., 1800; Пекарский П.П. О переписке академика Штелина, хранящейся в императорской публичной библиотеке // ЗАН. Т. 7. Кн. 2. СПб., 1865. С. 128-129; Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. II,-Л., 1965. С. 217.
40Миллер Г.Ф. Краткое известие о начале Новагорода и о происхождении российского народа, о новгородских князьях и знатнейших онаго города случаях // Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие. Ч. 2. Август. СПб., 1761. С. 128; Шлецер А.Л. Изображение российской истории. [СПб., 1769]. С. 13; его же. Представление всеобщей истории. - СПб., 1809. С. 8, 58, 60, 64-65, 84; Косминский Е.А. Историография средних веков. V в. - середина XIX в. Лекции. - М., 1963. С. 256; Алпатов М.А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII - первая половина XIX в.). С. 32; Фомин В.В. Ломоносов. С. 47-48, 258-270, 275-276.
41Белявский М.Т. Работы М.В.Ломоносова в области истории // Вестник МГУ. Серия общественных наук. Вып. 3. № 7. М., 1953. С. 118; его же. М.В.Ломоносов и русская история // ВИ, 1961, № 11. С. 98-99.
42Работа Д.Г. Моргофа «Polyhistor», изданная в 1688 г., посвящена изучению истории литературы в Германии.
43Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 9. - М., Л., 1955. С. 433; то же. Т. 10. С. 44, 267-268, 271, 287, 612-616, 699-701, 715; Müller G.F. Versuch einer neueren Ge- schichte von Russland // Sammlung russischer Geschichte. Bd. 5. Stud. 1-2. SPb., 1760. S. 7; Автобиография Г.Ф. Миллера. Описание моих служб // Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. I,- М., 1999. С. 151-153; Schlözer A.L. Probe russischer Annalen. - Bremen-Gottingen, 1768. S. 149, anm. 5; Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера... С. 1-4, 9, 31, 288, 303; Головачев Г.Ф. Август-Людвиг Шлецер. Жизнь и труды его // ОЗ. Т. XXXV. СПб., 1844. С. 40-41; Соловьев С.М. Писатели русской истории // Собрание сочинений С.М.Соловьева. Стб. 1349; его же. Август-Людвиг Шлецер. Стб. 1554-1555; Билярский П.С. Материалы для биографии Ломоносова. - СПб., 1865. С. 695-736; Грот Я.К. Очерк академической деятельности Ломоносова. - СПб., 1865. С. 11; Пекарский П.П. История императорской Академии наук в Петербурге. Т. I. - СПб., 1870. С. 25-26, 181-187, 309-318, 321-322, 345-346, 351-352, 362, 374-379, 388, 396; то же. Т. II. - СПб., 1873. С. 824, 840-841; Бестужев-Рюмин К.Н. Биографии и характеристики (летописцы России). - М., 1997. С. 150-152, 158, 166-167; Милюков П.Н. Указ. соч. С. 18, 47, 71-72, 75, 77-79; Иконников B.C. Август Людвиг Шлецер. Историко-биографический очерк. - Киев, 1911. С. 2-5, 9; Бахрушин С.В. Г.Ф.Миллер как историк Сибири // Миллер Г.Ф. История Сибири. С. 26, 63; Быкова Т.А. Литературная судьба переводов «Древней российской истории» М.В.Ломоносова // Литературное творчество М.В.Ломоносова. Исследования и материалы. - М.-Л., 1962. С. 243; Ланжевен Л. Ломоносов и французская культура XVIII в. // Ломоносов. Сборник статей и материалов. Т. VI. - М.-Л., 1965. С. 48; Пештич С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. II. С. 216; Моисеева Г.Н. Из истории изучения русских летописей в XVIII веке (Герард- Фридрих Миллер) // «Русская литература», 1967, № 1. С. 132; ее же. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. - Л., 1980. С. 70; Копанева Н.П. Г.Ф.Миллер и Императорская Академия наук в Петербурге // От Рейна до Камчатки. К 300-летию со дня рождения академика Г.Ф.Миллера. Каталог выставки. - М., 2005. С. 13-15; Фомин В.В. Ломоносов. С. 195-197, 252-254, 271-277; Огородникова И.И. Идеи европейской педагогики в деятельности и проектах Г.Ф.Миллера // Г.Ф. Миллер и русская культура. - СПб., 2007. С. 117-118.
44Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 1. - М.-Л., 1950. С. 115; то же. Т. 5. М.-Л., 1954. С. 396; то же. Т. 7. - М.-Л., 1952. С. 400-401, 404-405, 408, 411-417, 424, 509, 850, 866; то же. Т. 9. С. 415, 429; то же. Т. 10. С. 275, 570-571, 705; Смирнов С. История Московской славяно-греко-латинской академии. - М., 1855. С. 181-182; Сухомлинов М.И. Ломоносов студент Марбургского университета // РВ. 1861. Т. 31. № 1. С. 127-165; ГротЯ.К. Указ. соч. С. 38; Пекарский П.П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова. - СПб., 1865. С. 49; Кузьмин А.Г. Русское просветительство XVIII века // ВИ, 1978, № 1. С. 114; Павлова Г.Е., Федоров А.С. Михаил Васильевич Ломоносов (1711- 1765). - М., 1986. С. 48-50, 68-69, 84-85, 94-96; Фомин В.В. Ломоносов. С. 254-256; Перевезенцев С.В. Учитель М.В.Ломоносова. Теория естественного права в трудах Христиана Вольфа // Вестник МГУ. 2008. Серия 12. Политические науки. № 3. С. 33-46.
45Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 2. - М.-Л., 1951. С. 651; то же. Т. 4. - М.-Л., 1955. С. 368,769-771; то же. Т. 6. С. 588- 591; то же. Т. 7. С. 774; Марлинский А. Взгляд на старую и новую словесность в России // Полное собрание сочинений А.Марлинского. Ч. XI.- СПб., 1840. С. 194-195; Грот Я.К. Указ. соч. С. 37-38; Лавровский П.А. О трудах Ломоносова по грамматике языка русского и по русской истории // Памяти Ломоносова. - Харьков, 1865. С. 23-25, 27,34, 39-45, 50; Пекарский П.П. История... Т. II. С. 748-750; Соловьев С.М. История России... Кн. XI. Т. 21-22. - М., 1963. С. 548, 563; то же. Кн. 12. Т. 23-24. - М., 1998. С. 282-283; Ягич И.В. Энциклопедия славянской филологии. Вып. 1. История славянской филологии. - СПб., 1910. С. 86-87; Меншуткин Б.Н. Михайло Васильевич Ломоносов. Жизнеописание. - СПб., 1911. С. 88; Стеклов В.А. Михайло Васильевич Ломоносов. - Берлин-Петербург, 1921. С. 169-170; Ченакал B.Л. Эйлер и Ломоносов (к истории их научных связей) // Эйлер Л. Сборник статей в честь 250-летия со дня рождения, представленных Академией наук СССР. - М., 1958. С. 442; Куликовский П.Г. М.В.Ломоносов - астроном и астрофизик. Изд. 3. - М., 1986. С. 42-48; Летопись жизни и творчества М.В.Ломоносова. - М.-Л., 1961. С. 357; Смирнов С.В., Сафронов Г.И., Дмитриева Р.П. Русское и славянское языкознание в России середины XVIII-XIX вв. (в биографических очерках и воспоминаниях современников). - Л., 1980. С. 16-22; Краснобаев Б.И. Русская культура второй половины XVII - начала XIX в. - М„ 1983. С. 130.
46Куник А.А. Сборник материалов для истории императорской Академии наук. Ч. II. - СПб., 1865. С. 387; Стеклов ВА. Указ. соч. С. 5, 65,80,88-89, 94,103,123, 133, 171-172, 185, 195.
47См. об этом подробнее: Фомин В.В. Ломоносов. С. 286-307; его же. Начальная история Руси. С. 78-82.
48Соловьев С.М. История России... Кн. 1. Т. 1-2. С. 87-88, 100, 198, 250-253, 276, прим. 142,147,148 к т. 1; то же. Кн. XIII. Т. 25-26. - М., 1965. С. 535-536; его же. Писатели русской истории. Стб. 1351, 1353-1355; Ключевский В.О. Лекции по русской историографии. С. 408, 409-410; его же. Полный курс лекций // Его же. Русская история в пяти томах. Т. I. - М., 2001. С. 301-323; Мыльников А.С. О славистических реминисценциях в одах М.В.Ломоносова // Литература и искусство в системе культуры. - М., 1988. С. 364, 367, прим. 6.
4949 Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 91-96, 99-161, 563-572, 574-575, 588-594; то же. Т. 10. С. 524-527, 533, 839-841, 845; Летопись жизни и творчества М.В.Ломоносова. С. 275, 279-280, 324; Гурвич Д. М.В.Ломоносов и русская историческая наука // ВИ, 1949, № и. с. 111-115, 117
50Соловьев С.М. Герард Фридрих Мюллер [Федор Иванович Миллер] // Его же. Сочинения. Кн. XXIII. - М., 2000. С. 56, прим. 41; Пекарский П.П. История... Т. I. С. 381-382.
51Сазонов Н. Об исторических трудах и заслугах Миллера // Ученые записки Московского университета. № 1. М., 1835. С. 139-140; Венелин Ю.И. Сканди- навомания и ее поклонники, или столетние изыскания о варягах. - М., 1842. С. 42; Милюков П.Н. Указ. соч. С. 67, 69, 72.
52Суворов Н.С. Средневековые университеты. - М., 1898. С. 239.
53Фомин В.В. Ломоносов. С. 340.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Л. В. Алексеев.
Смоленская земля в IХ-XIII вв.

Под ред. Е.А. Мельниковой.
Славяне и скандинавы

коллектив авторов.
Общественная мысль славянских народов в эпоху раннего средневековья

под ред. В.В. Фомина.
Варяго-Русский вопрос в историографии
e-mail: historylib@yandex.ru
X