Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама


  • Такси сочи
  • Заказ такси с оплатой банковской картой
  • taxi-sochi-briz.ru


Loading...
А.С. Щавелёв.   Славянские легенды о первых князьях

2. Критерии выявления устных источников летописания и хронистики

Наличие устных источников первых раннеисторических описаний110 («варварских историй»111) признается большинством историков и текстологов. Однако разные исследователи диаметрально расходятся в оценке одних и тех же текстов, которые считаются либо «книжными сказаниями», сконструированными летописцами, либо переложениями оригинальной славянской фольклорной традиции, либо «историческими текстами», восходящими к более ранним сводам. Еще большие дискуссии вызывает вопрос о степени историчности этих текстов. Поэтому, если поиск письменных (литературных) источников, использованных авторами первых летописей и хроник, может быть осуществлен с помощью классических текстологических112 и лингвистических113 методик, то принцип определения известий, восходящих к устным (фольклорным) традициям, до сих пор остается спорной и малоизученной проблемой.

В историографии признаны очевидными два положения. Во-первых, принято считать, что устная традиция была одним из источников для первых летописцев и хронистов. Во-вторых, ясно, что информация устных источников перерабатывалась летописцами, сокращалась и корректировалась согласно определенным идеологическим, религиозным и историческим представлениям. Бесспорно, только из фольклорной традиции можно было почерпнуть ответы на «исторические вопросы» первых историков славянских стран114.

Исследователи предлагают различные критерии установления фольклорного происхождения текстов и, соответственно, по-разному оценивают объёмы привлечения и использования устных источников разных этапах формирования ранней летописной и хроникальной историографии (см. Главу I).

Однако целенаправленное изучение признаков (примет) обращения к устной традиции в раннеисторических описаниях до сих пор не проводилось. Почти не уделялось внимания и восприятию и осмыслению феномена устной исторической традиции первыми славянскими книжниками. Более того, эта проблематика недостаточно разработана даже применительно к так называемому классическому «книжному эпосу». Например, в знаменитом исследовании А.Б. Лорда предложены три признака: наличие «формул», отсутствие (или относительная редкость) анжамбмана (разрыв предложений между стихами) и определенная «тематическая структура», т.е. набор специфических мифоэпических тем115.

В связи с этим приобретает актуальность задача выявления признаков, которые могут служить «сигналами» устного происхождения отдельных «участков» текста.

Однако прежде всего следует обратиться ко второй проблеме, т.е. рассмотреть сообщения древнерусских и западнославянских авторов о бытовании устной традиции и оценить степень знакомства средневековых книжников с фольклорной и, шире, устной «историей»116, и определить их отношение к ней. В силу ограниченности круга данных о носителях, способах передачи и формах устных преданий в самих летописях и хрониках мною привлекаются известия других памятников, которые синхронны летописям и хроникам и созданы в близкой их авторам культурной и социальной среде.

Первые летописцы и хронисты достаточно чётко различали письменную и устную традицию передачи исторической памяти о тех или иных событиях. В их произведениях сохранились как отсылки к письменным текстам, послужившим источниками и образцами, так и специальные указания на случаи обращения к фольклору и сообщениям очевидцев.

В ПВЛ зафиксировано шесть прямых ссылок на письменные тексты117: «глаголеть Георгий в летописаньи», «пишется в летописаньи гречьстемь», «Мефодий же сведетельствуеть о нихъ», «друзии глаголють», «яко же сказаеть о нихъ Мефодий Патарийскый», а также указание на «фронограф»118. Очевидно, что объем цитированных и заимствованных текстов в ПВЛ более значителен119. Однако соотношение количества прямых обращений к авторитету письменных источников и апелляций к устным источникам может быть показательно для выявления степени «включенности» летописца и его аудитории в устную традицию и книжную культуру. В «легендарной» начальной части ПВЛ (за исключением так называемого Введения) сделано всего три прямых ссылки на библейские тексты: отсылка к истории Моисея в рассказе о хазарской дани, сравнение княгини Ольги с царицей Савской и параллель между «мудрыми женолюбцами» — Соломоном и Владимиром Святославичем120.

В древнерусских источниках можно найти и ряд сообщений, в которых прямо или косвенно отразилось отношение древнерусских писателей к историческим сведениям, передаваемым изустно.

Наиболее подробно формы существования исторической памяти и ее носителей охарактеризованы одним из наиболее выдающихся древнерусских писателей XII в. епископом Кириллом Туровским121. Во вступлении к Слову, посвященному памяти святых отцов Первого Вселенского (Никейского) собора, говорится: «Якоже историци и ветиа рекше летописци и песнетворцы приклоняютъ ста слухы въ бывшая между царей рати и ополчениа да украсятъ словесы слышащая и възвеличять крепко (храбровавшая и) мужествовавшая по своемъ цари и не давшихъ въ брани плещи врагом и техъ славяще похвалами венчають колми паче намъ лепо есть и хвале приложити и храбрымь и великымь воеводамъ Божиимь» (здесь и далее курсив мой. — А.Щ.)122. В старшем списке Слова XIII в. и в сборнике XIV в. это место практически аналогично: «...iстори и ветиа рекше летописци и пе(с)творци прикладають свои слухи въ бывшая межи ц(с)ри рати и ополченья...»123. В качестве свидетельства бытования на Руси устной традиции эта цитата приводилась И.П. Ерёминым124, Д.С. Лихачёвым125 и А.Г. Кузьминым126. Однако подробным анализом текста они не занимались.

В Слове Кирилла Туровского эксплицитно представлены две категории профессиональных носителей исторической памяти: «историки и летописцы» и «витии и песнотворцы». Для их обозначения образованный епископ использует пары терминов. Первые калькируют византийские (греческие) — «историки»127, т.е. собственно историки-повествователи, и «витии»128, т.е. ораторы, профессионально произносящие речи. Им соответствуют славянские, местные аналогии: место историков на Руси занимают летописцы, а место ораторов-витий — «песнетворцы». Древнерусские термины семантически отличаются от греческих, которым свойственна высокая степень обобщения, характерная для развитой традиции историзма129. Более того, для обозначения носителей устной истории Кириллу приходится использовать не совсем корректный термин «оратор», предполагающий скорее произнесение публичных речей, связанных с юридической и политической сферами. Более близкого византийского термина для «сказителей» Кириллу явно найти не удалось. В древнерусских терминах семантически отчетливо выражены способы фиксации информации: летописцы «пишут летопись», песнетворцы «творят (создают) песни». Особое внимание к форме (жанру) и функции (способу фиксации) характерно для обществ, находящихся на стадии становления историописания130. Таким образом, если на уровне экспликации Кирилл Туровский противопоставляет письменную и устную традицию передачи исторической информации, то имплицитно он также противопоставляет византийские и местные, древнерусские практики фиксации исторических событий.

В самом тексте Слова в скрытом виде доминирует апелляция к устной истории: и «витии-песнетворцы», и «историки-летописцы» «приклоняють своа слухы», т.е. слушают (рассказы о прошлом), «украсить словесы слышащая», т.е. красивыми словами излагают те события, о которых услышали. Здесь подчеркнут именно устный характер механизмов передачи и распространения исторического знания.

Если функционально принципы работы «летописцев-историков» и «витий-песнетворцев» противопоставлены, то их цели в трактовке Кирилла сближаются — они выполняют общую «миссию» (социальную роль) носителей и передатчиков информации о подвигах воинов и правителей прошлого. Кирилл Туровский, декларируя общность их задач, противопоставляет именно форму воспроизведения информации о прошлом в этих двух видах истории. Церковных же авторов он призывает использовать опыт и тех, и других. Собственно, Слово выступает в качестве такого синтетического жанра131: оно одновременно и записано, и предназначается для произнесения оратором. Как и в названных Кириллом жанрах и формах светской истории, центральной темой его произведения выступают военные подвиги и деяния. В Слове военному делу уподобляются деяния святых отцов, «воевод Божьих», боровшихся с ересью Ария.

Подобное противопоставление, хотя и менее явно, выражено в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона: «Похвалимъ же и мы по силе нашей ... великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже в лета владычествующе, мужьствомъ же и храборъствомъ прослуша въ странахъ многах и победами и крепостию поминаются ныне и словуть. Не въ худе бо и неведоме земли владычьствоваша нъ въ Руське яже ведома и слышима есть всеми четырьми конци земли»132. В качестве основной темы истории здесь также выступают военные подвиги и победы, важнейшие деяния князей.

Воинские («трудные»133) повести упоминаются и в «Слове о полку Игореве»134, где особое внимание уделяется противопоставлению «старых словес» и «былин сего времени». «Старые словеса», к которым можно отнести песни и речи Бояна, безусловно относятся к устной традиции135. Само же «Слово о полку Игореве» названо «повестью», близкой «былинам сего времени». Возможно допущение, что однозначно не истолкованное выражение «былины сего времени»136 означает «летописные повести». Если так, то в «Слове» также противопоставлены письменная и устная фиксация исторической памяти.

Характерное свидетельство о переработке устной традиции при ее письменной фиксации дает «Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха: «Тако же и азъ, худый мнихъ Иаковъ слышавъ от многыхъ о благовернемъ князе Володимире всея Руския земля о сыну Святославле и мало собравъ от многыя добродетели его написахъ»137.

Добавлю, что «семантическая оппозиция» «речи — писати» выделяется и в текстах договоров руси и греков, и в первых погодных статьях летописи. Это источники, отражающие самые ранние контакты славяно-русской языческой среды, ориентированной на устное слово, и письменной культуры византийцев. В результате в договорах контаминируются в одной формуле термины «глаголати» и «писати» — «велеша глаголати и писати»138.

Оппозиция письменной и устной истории, в древнерусской литературе, таким образом, может считаться одним из топосов, не самым распространённым, но важным для древнерусских книжников.

В ранней западнославянской историографии подобных значимых текстов выявить не удалось. Видимо, это связано с принципиальным языковым, а значит и культурным разрывом между письменностью (латинской) и живой речью (славянской).


Признаки использования первыми историографами устных преданий можно классифицировать следующим образом:

1. Указания на рассказы конкретных информантов и анонимные ссылки на устные источники. Если круг профессиональных авторов письменных текстов в средневековых обществах оставался ограниченным и замкнутым, то круг носителей устной традиции был гораздо шире. Кроме сказителей информаторами летописцев и хронистов могли выступать любые представители средневекового социума139.

В древнерусских источниках присутствует небольшая группа известий, связанных с конкретными субъектами — носителями исторической информации. Можно выделить две формы указания на источники — точные указания на информанта и абстрактные отсылки к коллективной исторической памяти.

Хрестоматийный пример первого случая — Ян Вышатич, от которого летописец, как он сам сообщает, «слышахъ многа словеса, яже вписахъ в летописецъ». Наряду с Яном Вышатичем, достигшим девяностолетнего возраста, в ПВЛ упоминается монах Киево-Печерского монастыря старец Еремия, который в 60-70-е гг. XI в. «помняше крещение земле Руськыя»140. Характерно, что знания о прошлом у этого старца сочетались с возможностью провидеть будущее: «Сему бе даръ дарованъ от Бога проповедаше предибудущая и аще кого видяше в помышленьи обличаше и втайне и наказаше блюстися от дьявола. Аще который братъ умышляше ити из монастыря и узряше и пришедъ к нему обличаше мысль его и утешаше братию аще кому что речаше ли добро ли зло сбудяшется старче слово»141.

Субъектные ссылки появляются примерно с середины XI в., когда в летописи фиксируются имена конкретных и потенциальных информаторов — представителей близкого ко двору монашества, дружины, княжеской семьи (Феодосий Печерский, сын высокопоставленного дружинника, боярин Иоанн, князь Святоша — Святослав Давыдович142). Подтверждением правдивости их рассказов служат возраст, авторитет и праведность («старець добрый живъ лет 90 в старости мастите живъ по закону Божью не хужий бе первых праведник»143).

Иногда летописец находит подтверждение полученной устной информации в своих письменных источниках. Наиболее характерный случай такого рода — рассказ Гюряты Роговича: «Се же хощю сказати яже слышах преже сих 4 лет яже сказа ми Гюрятя Роговичь новгородець глаголя сице...»144. Отметим, что сам Гюрята ссылается на рассказ своего отрока, вернувшегося из похода, а летописец цитирует по этому поводу «подтверждающее» сообщение «Откровения» Мефодия Патарского.

В другом случае автор ПВЛ цитирует рассказ «ладожан» (жителей Ладоги): «поведаша ми ладожане»145; в качестве «послухов», свидетелей, назван посадник Ладош Павел и «вси ладожани»146. Летописец заключает свою аргументацию советом: тот, кто «сему веры не иметь, да почтет фронографа»147.

Один раз летописец апеллирует к своему личному знанию, информации, полученной без посредников: «...аз грешный первое самовидець, еже скажу не слухомъ бо слышавъ, но само семь началникъ»148.

Однако в целом в тексте ПВЛ доминирует бессубъектная форма ссылок на устную традицию. Здесь присутствуют абстрактно-безличные отсылки к «общей» для Руси исторической устной памяти: «якоже ркоша» (перед сказанием об Андрее Первозванном); «инии же не ведуще ркоша» (легенда о Кие-перевозчике); «яко же сказують» (легенда о посещении Кием Царьграда); «есть притча в Руси и до сего дне» (легенда об обрах и дулебах); «еже ся ныне зоветь Угорьское» (легенда об убийстве Аскольда и Дира); «иже глаголется Щековица», «словет могила Олгова» (смерть Олега Вещего); «и есть притча и до сего дне» (убийство Ярополка Святославича в Родне). Аналогичное обобщенное обозначение «молвы» фигурирует в Лаврентьевской летописи, перед изложением легенды о вражде внуков Ярослава и Всеслава — «яко ск(а)заша ведущии пре(ж)»149.

Из общего ряда выделяются только сообщения с конкретными указаниями на «иных», «ведающих», «ладожан», «вернувшихся из похода дружинников»150, т.е на определенную группу людей, распространяющих предание или его версию, а также два упоминания определенного жанра — «притчи»151, т.е. пословицы.

Можно в целом реконструировать представления летописца об «иерархии достоверности» информационных сообщений: «молва о прошлом, рассказы», «рассказы группы людей», «рассказы авторитетных и праведных людей о прошлом», рассказы очевидцев, письменные свидетельства священных и исторических текстов.

Время Владимира Святославича можно назвать переходным периодом, для которого характерны последнее сообщение ПВЛ о молве и упоминание первого конкретного информатора152. Примечательно, что уникальная вставка в текст Лаврентьевской летописи под 1128 г., основанная на устной традиции, относится как раз к времени Владимира: в ней идет речь о причинах вражды княжеских кланов Ярославичей и Всеславичей.

В чешской традиции также можно выявить чёткие указания на обращение к устной информации. В повествовании о древнейшней истории чешского народа и государства Козьма Пражский прямо называет свои устные источники — «рассказы и предания старцев»153. Здесь, как и в древнерусских литературных текстах, подчёркнут прежде всего возраст информаторов. Отметим, что термин «старец» в Средневековье обозначал не только биологический возраст, но и социальный статус154, одной из ключевых функций которого во всех обществах является передача исторической и общественно-полезной информации.

Датировки событий в Хронике Козьмы начинаются с правления князя Бордживоя, т.е. со времени принятия христианства. Говоря о более ранних событиях, Козьма прямо указывает на отсутствие данных «хроник и книг»155, что автоматически предполагает его обращение исключительно к устной традиции.

Косвенным признаком наличия информаторов у летописцев и хронистов_может служить концентрация в тексте данных, посвященных определенным (часто второстепенным) персонажам. В ПВЛ Д.С. Лихачёвым выделены фрагменты текста, где уделяется особое внимание воеводе Добрыне. Д.С. Лихачёв также обозначил примерный круг известий, которые мог поведать автору ПВЛ Ян Вышатич156. А.А. Шахматов, Б.А. Рыбаков и А. Поппэ выделили комплекс известий, где подчеркнута исключительная роль воеводы Свенельда и его сына Мстислава157.

В Хронике Козьмы Пражского под 968 г. специально отмечена смерть дружинника Вока (Волка?). Можно выделить отдельную «повесть» о подвигах дружинника Тыра158. Аналогичное происхождение из родового предания аристократического рода, вероятно, имеет переданная Галлом Анонимом легенда о получении комитом Желиславом от князя золотой руки вместо отрубленной159. Вероятнее всего, эти известия связаны с семейными преданиями информаторов первых историков. Этот признак остается достаточно спорным и может использоваться только в качестве дополнительного при условии, что в тексте фиксируются другие ссылки на устные источники, а второстепенные персонажи не принадлежат к княжеским родам, вокруг которых стоятся основные повествовательные ряды летописей и хроник.

2. Одним из наиболее показательных признаков использования устной традиции в качестве источника может служить наличие в раннеисторических текстах конкурирующих версий, которые нередко сопровождаются объяснениями, почему летописец отдает предпочтение тому или иному варианту. Вариативность — один из сущностных признаков фольклора, устной традиции в целом и речи как таковой. Более того, логика исторической памяти в устной традиции не требует устранения вариативности и даже прямых противоречий. В противоположность этому «письмо», письменная традиция рассчитана на фиксацию одного варианта, демаркацию разных вариантов, выявление истиной и ложной версии при возникновении противоречий160.

Вариативность устной традиции обусловлена более размытым коллективным представлением людей, принадлежащих к бесписьменным обществам, о границе правды и вымысла, истории и мифа, отсутствием методов адекватной верификации фактов, особым понятием авторства161. Для «синкретической правды»162 фольклора всё, что подверглось запоминанию, в общих чертах признается истинным.

Первым летописцам и хронистам при адаптации фольклорных данных к своим историческим и идеологическим задачам было необходимо выработать способы согласования устных вариантов с последовательной схемой повествования. Можно предполагать, что значительный массив информации был отвергнут монахами-христианами, но часть данных была необходима летописцам для создания целостной картины древней языческой истории. В результате варианты предания в раннеисторических сочинениях превращались в конкурирующие версии, противопоставленные по принципу «истинные — ложные». Повествования о таких противоречиях носят диалогический, полемический характер и строятся по схеме «аргумент — контраргумент — вывод»163.

Классическим примером этой ситуации являются две приведенные в ПВЛ версии о статусе и профессии князя / перевозчика Кия. Вариант, в котором Кий был перевозчиком через Днепр, распространяемый неизвестными информаторами («ини же не сведуще»), опровергается летописцем с помощью других устных рассказов («якоже сказаютъ») о том, что Кий был князем и совершал походы на Царьград. Отметим, что летописец чётко обозначает пределы своего «истинного знания» — имя императора, с почётом принявшего Кия, ему не известно: «...и приходившю ему къ цсрю не свемы но токмо о семъ вемы якоже сказаютъ яко велику честь приялъ есть отъ цсря которого не вемь»164.

Летописцу ещё несколько раз приходится вступать в полемику со своими информантами. Он опровергает мнение «невегласов»-язычников, считавших, что солнечное затмение вызвано «съедением солнца»165, приводит разные версии о месте крещения князя Владимира166, объясняет, из какого материала на самом деле сделано трофейное изваяние коней, привезенное в Киев из Корсуня167.

Аналогичным образом Козьма Пражский опровергает «пустую молву и ложные толки» о том, что Пржемысл и Либуше тайно встречались каждую ночь до своей свадьбы168. Хронист приводит и аргумент распространителей этих толков — Либуше направляет послов, ищущих нового князя, за своим конем, которому хорошо знаком путь к Пржемыслу. Аргументом против этих измышлений для Козьмы являются рассказы о добродетелях Либуше и прославление качеств Пржемысла.

Кроме открыто декларированных противоречий и версий различных сказаний в раннеисторической традиции фиксируются параллельные варианты трактовки одних и тех же событий. В Новгородской первой летописи младшего извода можно выявить дополнительные мотивы сказания о Кие и полянах; в ПВЛ и НПЛ несколько различается набор мотивов сказания о призвании Рюрика и его братьев169, разнится статус Олега (воевода или князь), по-разному оценивается роль Игоря при захвате Киева (соправитель Олега или младенец), приводятся три версии местонахождения могилы Олега (в Киеве, в Ладоге, «за морем»). Эти противоречия выявлялись текстологами в качестве рудиментов предшествовавших ПВЛ летописных сводов170, но одновременно они, видимо, отражают и вариативность устных источников разных летописных традиций.

Аналогичный параллелизм версий наблюдается в западнославянской традиции. В частности, наряду с историей становления раннего чешского государства, изложенной Козьмой Пражским, существует другая интерпретация тех же событий, зафиксированная в так называемой «Легенде Кристиана», входящей в цикл Житий чешского святого Вацлава171. В житийной легенде фигурирует только князь Пржемысл, упомянут лишь один столичный город чехов — Прага, не названа по имени жена Пржемысла Либуше, полностью отсутствуют данные о её семье и предках172. У Козьмы сюжет становления власти изложен гораздо более многопланово, а активная роль ее созидательницы отведена Либуше, дочери Крока, а не исключительно Пржемыслу173.

В ранней польской историографии трактовки момента установления власти ещё более различаются. Общие для польской традиции мотивы и имена в различных хрониках объединены в разные сюжеты и генеалогические последовательности. Эти варианты зафиксированы в разновременных источниках — Хроника Галла Анонима написана в 1107-1113 гг.174, Хроника Кадлубка — в XII в., Великопольская хроника — памятник польской хронографии XIII-XIV вв.. Поэтому их сравнение требует специального текстологического и исторического исследования175.

3. Малые формы фольклора176. Особую роль при выделении фольклорного пласта раннеисторических текстов играют малые формы фольклора — пословицы, поговорки, загадки. Пословица выступает и концентрированным выражением некоего легендарного сюжета и самостоятельной фольклорной единицей. Ограниченный объем, афористичность и ориентация на определенный речевой ритм177 позволяют летописцам дословно приводить их тексты.

Наибольшее число пословиц приведено в ПВЛ. Это объясняется языковой природой летописного текста: пословицы и поговорки, ориентированные на игру слов, внутренний ритм или рифму, подтекст, легче переходили в письменную традицию «своего» языка. Языковой барьер между славянским устным преданием и латинской хроникальной традицией преодолевало лишь ограниченное число поговорок. Но сам факт использования «крылатых выражений» и в латинских текстах свидетельствует об их бытовании и распространенности.

В ПВЛ процитированы пословицы («притчи») о погибели обров, «беде аки в Родне», данное древлянами определение «жадного» князя-волка178, пословица о пещаньцах и Волчьем Хвосте179, присказка Владимира Святославича о вине180. Приводятся также фольклорно-юридические формулы клятвы: «да будемъ золоти, яко золото»181 и «оли же камень начнеть плавати, а хмель грязнути»182.

Полный перечень пословиц, выявленных в летописных известиях X-XII вв., содержится в специальном очерке Ф.И. Буслаева, где рассмотрены и зафиксированные этнографами аналогии. Большинство пословиц в летописи построено по двухчастной схеме — текст пословицы и его толкование. Две пословицы приведены отдельно в качестве «коды» к преданию или рассказу; в этих случаях летописец употребляет термин «притча», означающий пословицу, иногда связанную с игрой слов183. Остальные поговорки вставлены в речи и диалоги персонажей летописи.

Первая названная «притчей» пословица в ПВЛ — «и есть притъча в Руси и до сего дне погибоша аки обри их же несть племени ни наследъка»184 — прямо отсылает читателя летописи к бытующему фольклору. Одновременно летописец приводит сюжет предания о дулебах и обрах.

Вторая пословица связана с междукняжескими столкновениями: «и есть притча и до сего дне беда аки в Родне»185. В Ермолинской летописи приведена вторая часть или толкование: «братъ брата убилъ»186. Это может быть как пояснением позднего переписчика, так и более полным отражением архетипического текста. В Ермолинской летописи, в отличие от более ранних списков ПВЛ, пословица завершает рассказ о смерти Ярополка, что соответствует повествовательной логике рассказа о дулебах и обрах, где пословица является концентрированным итогом предания.

Рассказ Козьмы о старшей сестре Либуше Кази завершается пословицей: «Этого не может вернуть даже Кази», что означает безвозвратную потерю187. Пословица тесно связана с этимологией имени Кази, производного от глагола «казнити» — уничтожать, убивать. В пословице выражена хтоническая природа образа старшей дочери Крока188.

В тексте Галла Анонима фольклорный пласт выражен слабее, так как иностранец Галл был менее знаком с «живым» фольклором. Исключение составляет «как бы пословица» («proverbialiter»): «Справедливей и почетней владеть отцовским наследством, чем наследством матери или дяди со стороны матери»189. Отметим, что эта формула, возможно, не восходит к изустному праву, а является парафразом одного из положений римского права. Поскольку сам Галл Аноним сомневается в происхождении цитаты, можно предполагать, что эта формула бытовала в устной речи.

К этому же типу (паремии) можно отнести и загадки. Сюжет мести княгини Ольги древлянам разворачивается как история загадывания и отгадывания загадки на понимание скрытого смысла ритуала и неспособности оппонентов мудрой княгини постичь скрытый смысл метафор ее речи. В летописи Ольга ведет сложную языковую и символическую игру, воспроизводя свадебную и похоронную обрядность, сочетая драматический и комический эффекты190. Подобную же загадку представляет собой предсказание будущего князя Олега, сделанное волхвом; аналогичную загадку на понимание метафоры и проверку возможности предвидеть будущее задает Либуше чехам, требовавшим себе князя-мужчину191.

Можно отметить, что этот признак служит наиболее надежным сигналом фольклорности источника летописного известия — фольклорное происхождение соответствующих летописных статей признается большинством исследователей.

4. Славянские лексемы в латиноязычных текстах. Древнерусские летописи и устная традиция относились к одной «языковой среде», лингвистические различия письменной и устной «протолитературы» имели стилистический характер. Западнославянские же хроники принадлежали к латинской языковой среде и культуре письма. Славянская устная традиция не только перерабатывалась при записи, но и переводилась на другой язык. Процедура перевода создавала сложный культурный «фильтр». Именно поэтому, несмотря на то, что в латинских текстах содержится меньшее количество «рудиментов» оригинального языка и системы образов устной традиции, они выделяются более отчётливо.

По собственному сообщению, автор польской Хроники Галл Аноним — «изгнанник и пришелец», для него польский язык является чужим. В Хронике прямо не говорится о наличии информаторов-славян, которые могли быть носителями устной традиции, повествующей о древнейшей истории польского государства. Однако в тексте Хроники зафиксированы славянские слова. В начальной части приведена славянская этимология названия столицы польского государства — «Gneznensi», что, согласно разъяснению Галла Анонима, по-славянски означает «гнездо»192. Далее в повествовании упоминается славянское обозначение мисок — «cebri», множественное число от славянского «цебер» — кувшин, миска, лохань, мера сыпучих тел193. Слово восходит к праславянскому лексическому фонду, сохранилось в польском языке и отдельных диалектах русского языка.

Характерно, что оба славянских слова приводятся Галлом Анонимом при пересказе предания о передаче власти от князя Попеля к князю Шясту, т.е. в начальной части Хроники, где сконцентрированы фольклорные мотивы. В «исторической» части текста славянские лексемы не зафиксированы.

В латинском тексте Козьмы Пражского, как и у Галла Анонима, приводятся славянские этимологии топонимов — объяснение названия города Храстен: «от слова чаша»194. Видимо, славянское название города звучало как «Частей» или «Чашин». Кроме того, дано разъяснение имен князей Пржемысла — «наперед обдумывающего», и Страхкваса — «страшного пира»195.

Славянские слова в латинских текстах выступают надежным признаком перевода устного рассказа со славянского языка на латынь, поскольку их включение в латинские тексты обусловлено объективной потребностью разъяснения этимологии семантически значимых имен и трудностью передачи отдельных терминов. При этом приведенные этимологии слов свидетельствуют о наличии «консультанта» — носителя языка — и соответствующей славянской устной традиции, так как невозможно предположить, что в гипотетическом славянском письменном тексте, который мог быть источником для Галла, имелись специальные этимологические экскурсы.

5. Мифологические имена, топонимы, артефакты. Еще одним элементом, связывающим тексты летописей и хроник с устной традицией, являются упоминания мифогенных имен, сакральных и исторических топонимов, а также названия (и имена) значимых артефактов.

Изучению мифологической семантики и этимологии имен первых князей и героев в основном посвящены лингвистические исследования. Выявлены славянские и иноязычные корни и мифопоэтический смысл имен Кия, Лыбеди, Хорива, Щека, Пяста, Попеля, Крока, Любуше, Кази, Тэтки, Пржемысла.

Вторую группу составляют знаковые вещи (артефакты). Сообщения о знаковых артефактах, как языческих, так и христианских, ещё более тесно связаны с фольклором196. Этнографические и сравнительные данные позволяют определить семиотику и связь с ритуалом таких предметов как сани, ладья (лодка)197, ковер, оружие, орудия труда и т.д. К этому же набору можно отнести «порты первых (древних) князей» (одежды)198 и «лапти Пржемысла»199, вывешенные позже в христианских храмах; следы от ударов мечами Болеслава I и Болеслава II на Золотых воротах Киева200.

Третью группу составляют известия о памятных местах (топонимах). Летописцам и хронистам были известны многочисленные географические маркеры, связанные с древней историей славянских племён — названия рек, гор, урочищ и связанных с этими местностями городов (Щековица, Хоривища, Лыбедь, Киев, Гнезно, Тэтин, Либушин, Девин), места, где стояли языческие кумиры (русский летописец особо отметил отмель («рень»), на которой застрял идол Перуна, свергнутый в Днепр после крещения киевлян), пограничные знаки. Подробное исследование «сакральной топографии», «ментальной картины» раннефеодальных славянских княжеств — отдельная и до сих пор подробно не исследованная с исторической точки зрения тема201.

Наиболее наглядным примером может служить комплекс летописных известий, который составляют упоминания о «могилах» первых русских князей языческого периода. Летописец конца XI в. полагал, что ему известны места захоронений бывших «мужей» Рюрика — Аскольда и Дира202, и могила их убийцы — киевского князя Олега203. При этом разные летописи знают целых три места последнего пристанища Олега Вещего — одно в Ладоге204 и два в Киеве205. Курган над останками следующего князя Руси, Игоря, был насыпан рядом с местом его гибели в земле племени древлян206. Последним языческим князем, чья могила находилась в поле зрения составителей первых летописей, был Олег Святославич207. Точность народной памяти позволила в 1044 г., более полувека спустя (т.е. примерно через поколение), эксгумировать ради крещения кости братьев Владимира Святого — Олега и Ярополка, погибших соответственно в 977 и 980 г. Могильный же холм над местом первоначального погребения Олега Святославича сохранялся, по-видимому, и после перезахоронения его останков (коль скоро, согласно ПВЛ, «есть его могила и до сего дня»)208. Отмечу, что известие о смерти и погребении князей древнейшего периода составляет обязательный, типичный мотив (структурный элемент) их жизнеописаний209. Летописание XII в. продолжает отмечать могилы-курганы князей. Так, несколько раз на страницах летописи появляются Олегова могила (могилы)210 и «могила Черна» (черниговского князя X в.)211.

На примерах описанной в летописи топографии погребений видно, что сообщения о топонимах представляют собой комбинацию некоего исторического зерна (например, это верная передача деталей скандинавского погребального обряда при описании погребений князей-Рюриковичей212, знание реально существующей географической номенклатуры) с фольклорной мифопоэтической традицией (этиологические сказания). В историографии существует гипотеза о существовании так называемых «книжных топонимических сказаний», которые были сконструированы летописцами на основании известных им географических названий. Между тем названия географических объектов, как и имена героев и вещей, почерпнуты из развернутой устной традиции, сюжеты которой летописцы сокращали и редактировали, а не сочиняли заново. Во-первых, конструирование языческого предания монахом-летописцем крайне маловероятно; во-вторых, большинство топонимов или антропонимов помещено в контекст уникальных мотивов, деталей или сообщений, аутентичность которых имеет независимые подтверждения. Имена и названия в летописи включены в цельный ряд мотивов, составляющих единые сюжеты.

Концентрация знаковых для языческой традиции имен и названий в тексте летописи или хроники почти всегда может служить дополнительным признаком использования устных источников.

6. Речи и диалоги. Более дискуссионной является мысль об устных источниках речей, диалогов, переговоров, юридических споров, приведенных в летописях и хрониках. Одни ученые настаивают на их фольклорном происхождении и воспроизведении устной традиции близко к «тексту», тогда как другие подчеркивают факт литературной обработки и даже книжной реконструкции этих «речей». Скорее всего, летописец производил книжную реконструкцию «речи», опираясь как на устные источники, так и на свои представления и образцы. Наличие «речей» и устойчивых формул не может быть непосредственным свидетельством и доказательством использования фольклорных источников, но отдельные черты речи в диалоге (состязательный характер)213, наличие пословиц и формул устного права в определенных случаях указывают на обращение летописца к устному источнику. Подробно такие ситуации исследованы Д.С. Лихачёвым214. Он выделил определенные типы речевого поведения — воинские речи, речи вечевых собраний и княжеских съездов, посольские речи. Несмотря на неизбежную обработку в ходе летописной записи, они сохраняют основные черты живых языковых практик и отчасти связь с фольклором.

7. Устные формулы. Одной из главных специфических черт устной традиции является формульность её текстов, специфический «формульный язык с ограниченным числом метрических, синтаксических, семантических моделей»215. Устойчивые формулы в бесписьменных обществах служили необходимым условием меморизации исторических сведений и были связаны с мнемоническими техниками профессиональных исполнителей эпических и других фольклорных произведений216. Устные формулы, представляя собой устойчивые речевые (грамматические и семантические) единицы, использовались в качестве «готовых» блоков текста, применялись профессиональными сказителями для описания стандартных ситуаций (война, пир, совет, свадьба, охота).

Собственно устойчивые эпические формулы в летописях и хрониках славянских государств до сих пор не выявлены. На древнерусском материале реконструируются устойчивые формулы, связанные с литературным и речевым этикетом217. В древнерусских летописях и текстах латинских хроник можно выявить специфические особенности, характерные для воинской риторики. Предпринимались попытки реконструировать хвалебные речи (песни) на основе летописной похвалы князю Святославу218.

Однако выявление и классификация так называемых «patterns of oral literature» из текстов славянских раннеисторических сочинений и других жанров требуют особого лингвистического исследования. На данном этапе стоит обратить внимание на формулу новгородской берестяной грамоты № 605: «...ты еси мои а я твои». В ПВЛ есть её парафраз: «...ты ми еси братъ а я тобе и положю голову свою за тя»219.



* * *

В итоге можно констатировать, что в начальных частях и в дальнейшем повествовании древнейших славянских летописей и хроник выявляется целая серия признаков, которые свидетельствуют о включении в эти памятники нарративов, восходящих к устным источникам. Наличие перечисленных маркеров дает возможность с высокой долей уверенности определять участки текста (известия), базирующиеся на данных устной традиции. Ряд сообщений древнерусских и западнославянских источников приводит к выводу о хорошем знакомстве летописцев и хронистов с бытовавшими формами мифопоэтической традиции.

Составление перечня признаков устных источников летописных текстов позволяет обозначить «участки» ПВЛ, Хроник Козьмы Пражского и Галла Анонима, в которых сконцентрированы мифогенные имена и названия, мотивы, находящие параллели в фольклоре, конкурирующие версии описания того или иного события древности и противоречия внутри текста, не осознававшиеся летописцами. Часто сами авторы этих произведений специально оговаривают устное происхождение информации, лежащей в основе соответствующих разделов. В большинстве случаев наблюдается сочетание прямых указаний и косвенных (внутритекстовых, видимо, не опознаваемых самими авторами) признаков использования фольклорного предания.



110 Термин В.Н. Топорова (Топоров, 1973. С. 106-150).
111 Термин принят в зарубежной историографии (Goffart, 1988).
112 Лихачёв, 2001.
113 Гиппиус, 2001. С. 147-181.
114 Мельникова, 1999. С. 153.
115 Лорд, 1994. С. 159-170.
116 О феномене «устной истории», её соотношении с фольклором и историографией см.: Хрестоматия по устной истории, 2003.
117 Мною не учитывались указанные летописцем цитаты из богословских трудов, например, сочинений Василия Великого (Повесть временных лет, 1996. С. 51 52), поскольку летописец использует эти тексты как источник богословских аргументов и назидательных примеров, а не исторических сведений.
118 Повесть временных лет, 1996. С. 11-12, 98, 108, 126-127.
119 Достаточно полный перечень см.: Сухомлинов, 1856. С. 25-27, 51-117. Максимально возможный гипотетический круг источников очерчен в работе И.Н. Данилевского (Данилевский, 2004. С. 41-76, 88-134).
120 Гиппиус, 2006. С. 91.
121 Притчи и слова, 2003. С. 124-128.
122 Кирилл Туровский, 1894. С. 167.
123 Словарь древнерусского языка, 1989. С. 306 (сборник XIII в. из собрания Ф.А. Толстого, РНБ, F. п. I. 39, л. 37 об. - 46).
124 Ерёмин, 1987. С. 88.
125 Лихачёв, 1996/2. С. 282.
126 Кузьмин, 2002. С. 84.
127 Фасмер, 1996. Т. II. С. 143.
128 Там же. Т. I. С. 322.
129 Бибиков, 1996. С. 146-156.
130 Ср.: Гуревич, 1979; Гуревич, 1972. С. 145-165; Багге, 2000. С. 19-35.
131 Робинсон, 1980. С. 44.
132 Слово о законе и благодати, 1997. С. 42, 44.
133 «Слово о полку Игореве», 2002. С. 112.
134 В историографии идет долгая дискуссия о подлинности «Слова о полку Игореве» и времени его написания. Между тем после появления работ А.А. Зализняка, показавшего аутентичность грамматического строя текста и выявившего совпадения грамматических форм «Слова» с грамматическими формами, известными только из берестяных грамот (Зализняк, 2004), версия о подлинности Слова получила более весомые аргументы. Особое мнение представлено в работе В.Я. Петрухина, признающего подлинность «Слова», но настаивающего на позднейшем включении в его текст «языческих» элементов (Петрухин, 2004/1. С. 173-174). Однако в работе Б.М. Гаспарова, проанализировавшего архаические структуры поэтики произведения, этот «языческий» пласт признан структурообразующим и изначальным для сюжета «Слова» (Гаспаров, 2000/1).
135 Слово «былина» никогда не применялось к живым формам русского богатырского эпоса, этот жанр в народе назывался «старина». Термин «былина» из «Слова о полку Игореве» был распространен на русский героический эпос уже при его изучении и утвердился в историографии (Фроянов, Юдин, 1997. С. 214-229).
136 Руди, 1995. С. 171-173.
137 Память и похвала, 1997. С. 316.
138 Рождественская, 1998. С. 154-155.
139 Гене, 2002. С. 51-90; Vansina, 1985. S. 94-123. Ср:.Ле Гофф, 1997.
140 Повесть временных лет, 1996. С. 81. Рекордный возраст информаторов авторов латинских хроник и анналов также достигал ста лет {Гене, 2002. С. 97).
141 Повесть временных лет, 1996. С. 81-82.
142 Киево-Печерский патерик, 1999. С. 7-8, 28-32; Житие Феодосия Печерского, 1997. С. 353-354, 356, 368, 370, 372.
143 Повесть временных лет, 1996. С. 119.
144 Там же. С. 107.
145 Там же. С. 126.
146 Там же. С. 127.
147 Там же. С. 127.
148 Там же. С. 89.
149 ПСРЛ. Т. I. Стб. 299.
150 Этот пример очень характерен: здесь достаточно подробно приведен рассказ дружинников (участников неудачного похода князя Игоря на греков в летописном 6449 г.), объясняющих причины своего поражения: «...тем же пришедшимъ вь землю свою и поведаху кождо своимъ о бывшемъ и о лядьнемъ огни яко же молонья рече иже на небесехъ греци имуть у собе и се пущающе же жагаху насъ сего ради не одолехомъ имъ (курсив мой. - А.Щ.)» (Повесть временных лет, 1996. С. 22-23).
151 Фасмер, 1996. Т. III. С. 368.
152 В это время письменная и устная традиции переплетались, становились источниками друг для друга: Назаренко, 2003/2. С. 42-48.
153 «Que didici senum fabulosa relatione» (Cosmas. Prolog. II).
154 Иванов, Топоров, 1984. С. 91-94.
155 Cosmas. Prolog. II.
156 Лихачёв, 1986/2. С. 113-136.
157 Шахматов, 1908/1. С. 4-9; Рыбаков, 1963; Поппэ, 1974. С. 65-71.
158 Cosmas. I. 12, 23.
159 Banaszkiewicz J. Zlota ręka komesa Żelisława (цит. no: Banaszkiewicz, 1998. S. 234).
160 Деррида, 2000. С. 144-147,419-424, 468-485. «Рациональность письма отрывает его от страсти и от пения, т.е. от живого (перво)начала языка» (Там же. С. 494). Этот процесс Ян Ассман называет «укрощением вариативности» и считает его одним из основных факторов формирования «историчности» культуры (Ассман, 2004. С. 93-138). Мирча Элиаде трактует запись устного предания как окончательную победу «логоса» культуры над «мифом», победу литературного повествования над религиозным верованием (Элиаде, 1996. С. 150-153). Ср.: Фридрих, 1979. С. 30-47.
161 Мельникова, 2003/1. С. 6-8.
162 «Это синкретическая правда, т.е. органическое сочетание исторической и художественной правды, их абсолютная нерасчлененность» (Стеблин-Каменский, 1976. С. 84).
163 Мельникова, 2002/1. С. 15.
164 ПСРЛ Т. И. Стб. 7-8.
165 «Погибе солнце и бысть яко месяць, его же глаголють невегласи снедаемо солнце» (Повесть временных лет, 1996. С. 128).
166 «Се же не сведуще право глаголють яко крестилъся есть в Киеве инии же реша в Василеве друзии инако скажють...» (Там же. С. 50).
167 «И четыре кони медяны иже и ныне стоять за святою Богородицею якоже неведуще мнять я мрамаряны суща» (Там же. С. 52).
168 Cosmas. I. 6.
169 Одним из ключевых моментов, отличающим ПВЛ и НПЛ, является место первой резиденции Рюрика. Согласно НПЛ младшего извода это Новгород, согласно всем древнейшим спискам ПВЛ — Ладога. В Ипатьевской летописи (ИЛ) сохранился вариант, согласно которому Рюрик сначала вокняжился в Ладоге, а по смерти братьев (через два года) «срубил» Новгород. Лаврентьевская летопись (ЛЛ) в месте рассказа о первом княжении имеет пропуск. Со времен А.А. Шахматова он заполнялся по Троицкой летописи (Присёлков, 2002. С. 58), которая, как известно, не сохранилась, но поддается восстановлению, прежде всего по выпискам Н.М. Карамзина. Тем не менее интересующая нас конъектура основана на явном недоразумении. Сам Н.М. Карамзин в своих примечаниях указал, что в Троицкой летописи (ТрЛ) в данном месте также был пропуск, заполненный короткой поздней припиской «Новг»: «В Троицком, что достойно замечания также, но вверху приписано над именем Рюрик «Новг.» (Карамзин, 1988. Примеч. 278. Стб. 72-73). Остальные списки, близкие ЛЛ, — Радзивиловская летопись (РА) и Летописец Переяславля Суздальского (ЛПС) дают чтение, близкое ИЛ, как и Московский Академический список (МАК), поскольку А.А. Шахматов воспользовался для разночтений именно «виртуальным» Троицким списком. О.В. Творогов в примечаниях к первому тому «Библиотеки литературы Древней Руси» указывает, что МАК дает чтение «Новгород», ссылаясь на разночтения, приведенные к изданию текста ЛЛ. Но ни в издании ЛЛ, ни в издании РА в разночтениях это чтение не фигурирует. Данное утверждение восходит, видимо, к академическому изданию ПВЛ (Повесть временных лет, 1996. С. 404-405). Там есть только ссылка на Эрмитажный список Московского летописного свода XV в., где также читается вариант «Новгород». Этот список — позднейшая копия XVIII в., по которой нельзя судить, был ли пропуск в оригинале и не является ли данное чтение глоссой, вставленной в плохо, подряд переписанный текст. Пример из копии XVIII в., при отсутствии других достоверных чтений, не может служить текстологическим аргументом. Если посмотреть на происхождение данных списков по наиболее аргументированным реконструкциям Я.С. Лурье и Б.М. Клосса (Лурье, 1976. С. 58, 119; Лифшиц, Плигузов, Хорошкевич, 1989. С. 330-232), то получается, что списки ЛЛ и ТрЛ, восходящие к своду 1305 г., демонстрируют дефектное чтение. Другая редакция, объединяющая РА, МАК и ЛПС, дает чтение, практически идентичное ИЛ. Таким образом, все аутентичные тексты указывают на единственный вариант ПВЛ, сохранившийся в ИЛ, который и был архетипическим. В своде 1305 г. (или ранее) содержался дефект, который перешел в ЛЛ, ТрЛ и свод 1408 г.; он тиражировался в поздних летописях и мог, что важно для данной темы, перейти в НПЛ младшего извода. При этом существует также вероятность того, что в НПЛ младшего извода рассказ о прибытии Рюрика в Новгород попал из Начального свода. Тогда два варианта сказания соответствуют двум архаичным традициям, которые принадлежат не редакциям ПВЛ, а двум разным памятникам раннего летописания.
170 Шахматов, 2003/3. С. 380-412; Творогов, 1976. С. 3-26.
171 Парамонова, 2003. С. 176-216.
172 Legenda Christiani, 1978. S. 17-20 (Сар. II).
173 Cosmas. I.
174 Щавелёва, 1990. С. 32-75.
175 Отметим, что подробно тексты Галла и Кадлубка в сравнении с другими славянскими историческими традициями проанализированы Я. Банашкевичем на предмет выявления фольклорных истоков («племенных сказаний» в терминологии исследователя). См.: Banaszkiewicz, 1998. S. 7-34. Ср.: «Великая хроника», 1987. С. 54-70. Краткий обзор разных вариантов генеалогии первых польских князей и историографических оценок меры историчности повествований о них сделан С.Н. Темушевым (Темушев, 2005. С. 182 -185).
176 Ф.И. Буслаев называл такие формы «разрозненными членами эпического предания» и выделял среди них «разговор», «загадку», «клятву», «наговор», «заклятие», «пословицу», «приметы», «сновидения» (Буслаев, 2006. С. 35-44).
177 Пермяков, 1971; Пермяков, 2001. С. 9-68; Рыбникова, 1961. С. 12-22.
178 Повесть временных лет, 1996. С. 27. Подробный комментарий см.: Петрухин, 1995/2. С. 143-153.
179 Повесть временных лет, 1996. С. 39. Объяснение подтекста пословицы см.: Карпов, 11997. С. 133.
180 Повесть временных лет, 1996. С. 39. Подробный комментарий: Карпов, 1997. С. 156-165.
181 Повесть временных лет, 1996. С. 34-35.
182 Там же. С. 39.
183 Фасмер, 1996. Т. III. С. 368. Слово «притъча» изначально означало одновременно «несчастный случай, рассказ об особом случае» и «пословицу».
184 Повесть временных лет, 1996. С. 10.
185 Там же. С. 36.
186 ПСРЛ.Т. XXIII. Стб. 12.
187 «Illud nес ipsa potest recuperare Kazi» (Cosmas. I. 4).
188 Banaszkiewicz, 1998. S. 122.
189 Gall. I. 19.
190 Лихачёв, 1996/1. С. 435-438. Одновременно перед нами мотив состязания в тайном знании, мудрости. См.: Жирмунский, 2004. С. 194; Chadwick, Chadwick, 1932-1940. Vol. I. P. 94, 467; Vol. III. P. 502, 584.
191 Cosmas. I. 5. Ср.: Граус, 1959. С. 138-155.
192 Gall. I. 1.
193 Срезневский, 1903. Стб. 1439 (статья «Цебръ»).
194 Cosmas. I. 9.
195 Cosmas. I. 5, 17.
196 Жирмунский, 2004. С. 118-124.
197 Анучин, 1890.
198 ПСРЛ.Т. I. Стб. 418, 463.
199 Cosmas. I. 7.
200 Gall. I. 7, 23.
201 Ср. исследования отдельных аспектов этой проблематики на неславянских материалах: Ассман, 2004. С. 63-69,181-212; Браун, 2004. С. 11-62. 1 202 ПСРЛ. Т. I. Стб. 23; Т. II. Стб. 17; Т. III. С. 107.
202 ПСРЛ. Т. I. Стб. 23; Т. II. Стб. 17; Т. III. С. 107.
203 ПСРЛ. Т. I. Стб. 39; Т. II. Стб. 29.
204 ПСРЛ. Т. III. С. 109.
205 Повесть временных лет, 1996. С. 425-426.
206 ПСРЛ. Т. I. Стб. 55-57; Т. И. Стб. 43-46.
207 ПСРЛ. Т. I. Стб. 75; Т. II. Стб. 63.
208 Могилы первых христианских владык Руси, естественно, не вошли в этот пласт сакрально-легендарной топографии. Княгиня Ольга завещала похоронить себя по обряду новой религии, а со времен Владимира Святого Рюриковичей стали погребать в церквах, в каменных саркофагах. Исключение составляет описание могилы Святополка Окаянного, но это, скорее всего, библейско-литературный штамп «смрадной могилы в пустынных землях», которой достоин подобный нечестивец. Такая могила приравнивала проклятого князя к язычникам. См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 145; Т. II. Стб. 132.
209 Мельникова, 2002/2. С. 143-151.
210 ПСРЛ. Т. I. Стб. 313; Т. II. Стб. 325, 402, 427.
211 ПСРЛ. Т. II. Стб. 357.
212 Щавелёв, 2000/2. С. 106-110.
213 «Агонистический», состязательный, моделирующий войну диалог — непременная черта архаичного фольклора. Хрестоматийными примерами могут служить финская руна
(О состязании в песнях Вяйнямейнена и Ёукахайнена, перебранка Локи и других асов, другие песни Эдды, построенные по вопросо-ответному принципу {Мелетинский, 2004. С. 95-155; de Vries, 1933).
214 Лихачёв, 1947. С. 114-144.
215 Мельникова, 2003/1. С. 6.
216 Лорд, 1994.
217 Творогов, 1964. С. 33-37; Творогов, 1962. С. 277-284.
218 Коструб, 1928. С. 194-196; Троицкий, 1936. С. 17-45; Трубецкой, 1995. С. 560-563.
219 Гришина, Махов, 1987. С. 209-221.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

коллектив авторов.
Общественная мысль славянских народов в эпоху раннего средневековья

Игорь Коломийцев.
Народ-невидимка

Б. А. Тимощук (отв. ред.).
Древности славян и Руси

под ред. В.В. Фомина.
Варяго-Русский вопрос в историографии

Валентин Седов.
Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование
e-mail: historylib@yandex.ru
X