Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
А.С. Щавелёв.   Славянские легенды о первых князьях

Введение

Это знаки прошлого, а поверх
эти знаки замалеваны новыми знаками —
так сокрылись вы, рассказчики, от всех толкователей!

Фридрих Ницше



Социоэтиологические легенды (origo gentis), повествующие о происхождении народов, о появлении первых правителей, о сложении политической системы и о конституировании общественного строя разных этносов — одна из древнейших форм сохранения памяти о прошлом социума и практически универсальная форма идеологии. В них нашли отражение ранние системы социальной стратификации и институты власти «бесписьменных» обществ. В устной традиции сконцентрировались представления «мифологической социологии», составляющие важный элемент мировоззрения людей1. Социоэтиологические предания (сказания) и ритуалы власти2 находились в тесном двустороннем взаимодействии. Принципы и идеалы социальной организации отражались в архаических текстах, а последние, в свою очередь, представляли архетипы, «идеальные модели», способствовавшие воспроизводству социально-политической традиции. Как показали историко-филологические исследования ряда повествовательных жанров (мифа, сказки, отчасти саги3), в большинстве случаев можно наблюдать изоморфизм нарративных и социоритуальных структур4. Кроме того, несмотря на свою вариативность и изменчивость, устная традиция обладает собственными механизмами сохранения и достаточно полной передачи информации, что повышает ее ценность как исторического источника5.

Научный интерес, проявившийся к легендам origo gentis в 1980-е гг., на современном этапе исследований все более возрастает. Сейчас эта тематика особенно актуальна, поскольку противостояние трех ключевых подходов изучения политической истории (событийная история, история явлений (ситуаций) и структур власти, история социально-политических идей) перерастает в выявление связей и взаимной обусловленности этих сфер феномена политики6.

Для современной историографии наиболее типичны следующие направления исследования власти и форм ее воплощения. Самым распространенным является изучение идеологии государственной власти, отраженной в разных видах источников, причем применительно к Средневековью наибольшее внимание уделяется идеологии военного сословия (дружинной культуре7, средневековым представлениям о трех главных стратах общества8, стереотипам поведения рыцарей9). Особое направление — реконструкция социальных процедур и ритуалов (вассалитета10, жертвоприношения11, полюдья12, сбора дани13), т.е. типичных, периодически повторяющихся ситуаций14. К этому же направлению примыкают исследования форм репрезентации и символизации власти.

Комплексному исследованию образов, сакрально-магического ореола, духовных и телесных характеристик фигуры правителя посвящено сравнительно небольшое число исследований. Основополагающей для этого направления является фундаментальная сравнительно-историческая работа Дж. Дж. Фрэзера «Золотая ветвь»15. Представления о целительной силе французских и английских королей (в том числе и на основе средневековых легенд) всесторонне изучил М. Блок»16. В его труде подробный источниковедческий анализ средневековых документов удачно сочетается со сравнительно-историческими и сравнительно-этнологическими экскурсами в эпоху варварских королевств и историю неевропейских цивилизаций. В близком ключе выполнена работа Э. Канторовича о «политической теологии Средневековья»»17.

Также исследовались образы идеальных правителей и их типичные характеристики. Это направление достаточно подробно разработано на скандинавском материале18. К носителям власти, описанным с помощью стереотипного набора характеристик, можно отнести «конунгов Руси» в сагах о древних временах19. Изучаются образы государей из других «варварских историй»20. Все чаще в историографии особое внимание уделяется фигурам «идеальных правителей», которые стали архетипическими — королю Артуру21, Аттиле22, Карлу Великому23, Чингисхану24. Во всех этих случаях в большей или меньшей мере привлекается мифопоэтическая традиция, поскольку сказания и легенды о правителях и их деяниях составляют важный аспект их «мифологии» и харизмы.

На легендах и сказаниях основывались также реконструкции индоевропейских представлений о власти и идеальной структуре общества25, скифского политического устройства26, древнейшего прообраза социального строя древних германцев27, роли мифа о миграции англосаксов в Британию в становлении самосознания и властной идеологии англосаксонских королевств28, легендарной генеалогии англосаксонских королей29.

Во многих случаях без учета мифопоэтической традиции вообще невозможна реконструкция ранней истории обществ, картины мира древних коллективов, типичных социальных явлений и ситуаций. Древнейшие этапы складывания «кочевых» империй Евразии отразились в преданиях о первых вождях — хуннском «принце» Модэ30, персидском царе Кире31, предке тюрков Огузе и о других легендарных ханах степи32, особенно монгольских33. В некоторых случаях устная традиция является, наряду с данными археологии, единственным источником для восстановления ранней истории народов и государств34.

Однако и при изучении народов, чья история хорошо известна по письменным свидетельствам, их собственная мифопоэтическая традиция является незаменимой для реконструкции этнического самосознания, картины мира, архетипов власти. Без привлечения этих данных невозможно полностью обрисовать политическую систему древних культур Месопотамии35, греков36, скифов37, кельтов38, готов39, англо-саксов40, пруссов41, персов42, аланов43.

Устная традиция, как правило, является ведущей формой исторической и социально-политической памяти только в «бесписьменных» (или «ограниченно письменных») обществах. Ее фиксация происходит в исторических и этнографических сочинениях более развитых соседних цивилизаций (скифские легенды известны из античных сочинений, легенда о хуннском хане Модэ — из «Исторических записок» китайского хрониста Сыма Цяня) или после освоения письменности самим народом — носителем традиции. Однако обычно процесс становления письменной культуры происходит на достаточно высоком уровне развития, чаще всего после создания государства или серьёзного усложнения потестарных структур (вождеств), иногда сопровождающегося сменой религии. В обоих случаях запись предания может привести к ero переводу на другой язык, переосмыслению с точки зрения «чужого» по своей культуре, идеологии, мировоззрению и представлениям о власти редактора.

В связи с этим данная проблематика соприкасается с вопросами становления исторической мысли, соотношения легендарного и исторического в ранней историографии, шире — соотношения устной и письменной исторической памяти. «Историк словно бы надеялся подхватить и продолжить песню аэда и занять отводившееся тому место в мире, изменившемся в политическом и социальном отношении»44. Рождение исторической мысли и освоение «мифопоэтической стихии» первыми историками у разных народов шло достаточно стереотипными, типологически близкими путями45.

Легенды о происхождении власти включались в идеологию развитых государств (в качестве династических, генеалогических, назидательных сказаний)и неизбежно трансформировались под воздействием новых представлений и идеалов власти. Поэтому исследование отраженных в них моделей власти и образов первых правителей требует специального текстологического и структурно-морфологического изучения дошедших до нас текстов.

Важно отметить, что в исследовании мира идей древности и Средневековья преобладает изучение константных представлений — картины мира и ориентации в пространстве46, трактовки смерти и «того света»47, природных явлений48, ритмов времени49 и человеческого возраста50. Эти элементы мировосприятия относятся к числу универсальных (по крайней мере, в рамках традиционного общества) и имеют тенденцию сохраняться в менталитете людей при переходе от одной фазы социально-политического развития к другой. Восприятие же власти, а тем более ее идеология, в большей степени изменчивы. Образ власти в каждый период развития общества обновляется или даже заново формируется на основе синтеза старых «концепций» и новой, актуальной для общества информации. Поэтому необходимо чётко различать универсальные архетипы власти, рудименты архаичных моделей догосударственных социумов и идеологемы равней государственности. Эта проблематика требует изучения раннеисторических описаний, сравнительного анализа отражённых в них социоэтиологических легенд, реконструкции комплекса представлений о власти и только затем — поиска возможных истоков этих представлений на разных стадиях развития народа — носителя исторической традиции.

Исследование славянских легенд о первых правителях в основном проходило в контексте сравнительно-исторического изучения летописных и хроникальных текстов. Были отмечены и проанализированы типологические параллели между древнерусскими летописями («Повесть временных лет») и чешской погодной Хроникой Козьмы Пражского51, англосаксонскими анналами52, скандинавскими сагами53 и, шире, западноевропейским и византийским историописанием54. В результате этих изысканий установлено, что картина ранней, языческой истории в средневековой историографии формировалась по сходным моделям, поскольку при переработке устной традиции первые книжники руководствовались близкими принципами.

Социоэтиологические легенды, на которых основывались начальные части летописей и хроник, изучались в качестве образцов ранней династической идеологии55, концентрированного выражения социальных идеалов и политических принципов56, а также в качестве источников по истории этнического и социально-политического сознания57.

Генезис и эволюция формы и содержания этиологических легенд, повествующих о начале Польши, Чехии и Руси, наиболее плодотворно изучались В.К. Соколовой, Н.Ф. Котляром, Е.А. Мельниковой, Я. Банашкевичем, 3. Неедлы58. Особое внимание в историографии уделялось представлениям о роли княжеского рода в политике Древней Руси59. Система «родового сюзеренитета» князей-Рюриковичей подробно изучена А.В. Назаренко с привлечением широкого круга сравнительно-исторических материалов60. Исследованы также социальные и юридические аспекты княжеской власти61. Всесторонне рассматривались политические представления и концепции, заимствованные на Руси из Византии, как и механизмы этой рецепции62. Однако разработка проблемы представлений о власти в Древней Руси проводилась чаще на репрезентативном материале источников развитого Средневековья63.

Истоки княжеской власти в славянских государствах, становление княжого права, формирование набора функций князя, разные аспекты княжеского культа изучены в целой серии статей и монографий64. Но эти работы посвящены княжеской власти раннегосударственного периода, а догосударственный (потестарный) период в них рассматривается коротко и преимущественно ретроспективно. Кроме того, в отдельных исследованиях не полностью учитывается глубокий разрыв между дружинной культурой «руси» (полиэтничной элиты древнерусского государства, первоначально частично скандинавской), «рыцарской» кульурой Польши и Чехии и архаичной культурой славянских племен. В большинстве этих трудов этногенетические и этиологические легенды славян используются в качестве вспомогательных источников, а не в качестве типологически и генетически близких текстов, требующих сравнительно-морфологического и сравнительно-исторического изучения. Из славянских преданий вычленяются только отдельные сообщения, которые находят археологическое подтверждение или аналогии в иностранных источниках.

В настоящей работе восточнославянские, южнославянские и западнославянские (древнерусские, чешские, польские, болгарские и сербо-хорватские) легенды, отраженные в древнейших историографических сочинениях, впервые рассматриваются как комплекс жанрово-идентичных текстов, который является источником для изучения древнейшего пласта представлений славян о власти и ее носителях. В исследовании проведен структурно-морфологический анализ текстов этиологических славянских легенд, предложены и обоснованы единицы их морфологизации («мотив», «сюжет», «фабула») и классификация мотивов (сюжето-генерирующие, дополнительные и детализирующие). Мною разработана система критериев (признаков), маркирующих раннеисторические тексты, восходящие к устным источникам. Подробно реконструирована история сюжета каждой легенды, что позволило провести сравнительно-историческое исследование моделей и ритуалов власти, а также представлений о первых правителях славянских племен. Специально рассмотрена трансформация древних преданий при их включении в раннеисторические описания, их изменение под воздействием христианского мировоззрения авторов первых летописей и хроник и идеологии государственного периода. Выявленные в преданиях исторические черты соотнесены с данными археологии, лингвистики, свидетельствами других письменных источников.

В качестве основных источников исследования выбраны три древнейших историографических сочинения Древней Руси, Польши и Чехии — «Повесть временных лет»65, Хроника Галла Анонима66 и Хроника Козьмы Пражского67. Эти произведения являются первыми дошедшими до нас систематическими описаниями истории трех государств. Они стали основополагающими для исторической традиции в своих странах, так как все последующие летописцы и хронисты опирались на эти труды. Перечисленные памятники известны в позднейших списках, однако на основе последних вполне достоверно реконструируется архетипический текст. ПВЛ и Хроники Галла и Козьмы полностью посвящены древней и современной авторам истории славянских государств. В предлагаемом исследовании рассматриваются начальные части этих сочинений, на основе которых можно реконструировать предания о первых славянских правителях — Кие и его братьях, Пржемысле и Либуше, Пясте и Попеле.

Тексты этих трех раннеисторических описаний созданы примерно в одно время — на рубеже XI—XII вв. Редакции (три или две68) ПВЛ, по мнению большинства текстологов, датируются 1110-1118 гг.69 Хроника Галла Анонима написана в 1107-1113 гг. и состоит из трех книг, в первой изложена легендарная и древняя история Польши до 1086 г., вторая и третья посвящены правлению Болеслава Кривоустого до 1113 г. Хроника Козьмы Пражского, начатая, скорее всего, после 1092 г., излагает историю чехов с древнейших времен до 1125 г. Основными источниками Козьмы были Хроника Регинона (VIII — начало IX в.) и её продолжение, составленное магдебургским епископом Адальбертом, не дошедшие до нашего времени древние пражские анналы, «Список епископов Пражской церкви», некрологи церкви св. Вита.

Во всех трех сочинениях есть прямые указания на использование устных источников — фольклорной традиции и рассказов очевидцев. Кроме того, в них можно выявить и внутритекстовые, косвенные признаки обработки устной традиции (см. подробнее Главу II, 2).

Западнославянские хроники написаны на латинском языке. Хроника Галла Анонима в наибольшей степени ориентирована на книжную латинскую культуру, ее повествование не построено по хронологии событий, а является перечнем деяний польских князей. Стержнем повествования, написанного в жанре gestae («деяния»)70, выступают подвиги трех князей Болеславов. Галл был хорошо знаком с текстами античных авторов и современной ему латинской книжностью.

Текст Хроники Козьмы Пражского несколько сложнее. С одной стороны, Козьма ориентируется на образцы латинской письменной культуры71, часто использует цитаты и аллюзии из сочинений античных писателей и поэтов. С другой стороны, по своей структуре Хроника Козьмы очень близка русскому летописанию — изложение ведется строго погодно, присутствуют «пустые» даты, в текст включаются юридические документы.

ПВЛ72 написана на древнерусском литературном языке, повествование в ней ведётся по годам. По своей структуре русская летопись близка европейским анналам. Значительное влияние на нее оказали византийские образцы, особенно исторические сочинения73.

Авторы этих трех сочинений при создании ранней истории своих го-ударств опирались на библейские, апокрифические тексты и церковно-учительную литературу74. Христианская литература не только обеспечивала первых книжников образцами, но и формировала круг исторических идей, представлений о времени, пространстве, об идеальной власти и «правильном» устройстве общества. «Варварские истории» христианизированных государств писались в контексте священной истории.

Во многом сходны и исторические задачи трех произведений. Галл Аноним (Gallus Anonymus) не был поляком по происхождению: он прибыл в Польшу в конце XI в. и выполнял функции историографа в канцелярии князя Болеслава III. Свои цели хронист декларировал в предисловии к Книге III — Галл Аноним пытается прославить историю Польши, чтобы «не есть даром хлеб польский» и «сохранить навыки письма». Свою работу Аноним прямо сравнивает с сочинениями «древних поэтов». Деяния святых мужей, военные победы и триумфы правителей — ключевая тема Хроники. Козьма Пражский (около 1045-1125) происходил из знатного чешского рода, после 1099 г. стал каноником, затем деканом капитула при кафедральном соборе св. Вита в Праге. Исторический Материал Козьма излагает с позиций династии Пржемысловичей. Свою Хронику он характеризует как «героическую»75. Прозаический текст здесь сочетается с рифмованными латинскими отрывками, причем особенно часто Козьма пользуется гекзаметром, что подчеркивает «эпический» стиль его произведения. В начале ПВЛ сформулированы три вопроса, декларирующие исторические задачи автора летописи: «откуду есть пошла руская земля», «кто въ Киеве нача первее княжити» и «откуду русская земля стала есть». В соответствии с этими задачами ключевыми темами летописи стали история русского государства, появление первых киевских князей и династии Рюриковичей. В центре повествования находятся героические деяния и «слава» князей этой династии и их дружинников76.

B качестве дополнительных источников исследования использовались другие летописные, хроникальные и житийные тексты, в которых отразились альтернативные версии ранней истории трёх государств и варианты рассматриваемых текстов. Для древнерусской легенды о Кие это Новгородская первая летопись младшего извода, в которой, по мнению большинства текстологов, отразился более ранний летописный памятник — так называемый «Начальный свод» 90-х гг. XI в.77 В чешской традиции также известна более ранняя версия легенды о Пржемысле, которая включена в «Легенду Кристиана», входящую в цикл житий св. Вацлава. Использовались также более поздние польские памятники — Хроника Винцентия Кадлубка78 и Великая хроника XIII в.79

Учитывались данные древнерусских литературных памятников (прежде всего «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона, «Памяти и похвалы князю Владимиру», Жития Феодосия Печерского80, «Слова о полку Игореве»81, Киево-Печерского патерика 82 и «Слова, посвященного памяти святых отцов Первого Вселенского (Никейского) собора» епископа Кирилла Туровского), а также параллели из германской, кельтской, скифской и греческой мифопоэтических и раннеисторических традиций. Византийские и западноевропейские средневековые источники в основном цитируются по «Своду древнейших письменных известий о славянах»83.

Отдельный комплекс источников составляют памятники южнославянских исторических традиций — болгарской и сербохорватской. Однако в текстах, связанных с балканским ареалом расселения славян, оригинальная славянская мифоэпическая традиция выражена не столь ярко и представлена лишь фрагментарно. Систематическое (структурное) сравнение сюжетов легенд южных славян с восточно- и западнославянскими преданиями невозможно в связи с разрозненностью и отрывочностью этих материалов и компилятивным характером дошедших до нас историографических сочинений. Единичные мотивы из этих текстов, восходящие к устным источникам, приводятся только как дополнительные аналогии и служат верификационным (проверочным) материалом84.

Наиболее репрезентативный южнославянский материал представляют два древнейших болгарских исторических текста: «Именник болгарских ханов»85 (записан в IX-X вв.) и «Апокрифическая летопись»86 XI в. Однако поскольку ранняя историография Болгарских царств представляла собой сложный синтез тюркских и славянских элементов, а, кроме того, испытала серьезное влияние византийской идеологии87, славянский фольклорный элемент в ней не нашёл отчётливого выражения.

Сербохорватская традиция представлена более поздней «Летописью попа Дуклянина», которая в наибольшей степени ориентирована на литературные и историографические образцы, а не на мифоэпическую традицию. Сообщения этой летописи могут быть дополнены отдельными известиями, основанными на славянской устной традиции, которые отразились в трактате Константина Багрянородного «Об управлении империей» X в. и в Хронике Фомы Сплитского XIII в.

«Болгарская апокрифическая летопись» сохранилась в единственном списке начала XVII в.88, однако ее оригинал датируется серединой — второй половиной XI в.89 Памятник входит в широкий круг апокрифической литературы, которая создавалась и распространялась членами религиозной секты богомилов90. Главное отличие «Болгарской апокрифической летописи» от других рассматриваемых исторических текстов — ее неофициальный, «народный» характер. Богомилы были оппозиционно настроены по отношению к православной церкви и государственной власти91. Именно это обстоятельство, видимо, и послужило причиной включения в текст языческих славянских и тюркских легенд92. Структурно «Летопись» состоит из двух частей: апокрифической («Сказание о вознесении пророка Исайи на небо») и собственно летописной. В летописной части описывается «обретение родины» славянами и болгарами, излагаются легенды о царе по имени Слав и о рождении хана Испора (Исперих «Именнника болгарских ханов»), т.е. Аспаруха, от коровы, а затем история наследников Аспаруха. Историческая часть летописного текста отличается фантастичностью и серьезными искажениями исторической действительности. Она отражает народные представления об истории и происхождении власти в Болгарии: в частности, здесь неоднократно повторяется мотив «изобилия еды» и богатых урожаев во времена царя Симеона и его сына Петра. Летопись не имеет погодного разделения, повествование ориентируется на условные сроки жизни правителей (часто более ста лет).

Хорватская «Летопись попа Дуклянина»93 сохранилась в четырех списках XVI-XVII вв. (один — на хорватском языке, три — на латыни), оригинал датируется серединой — второй половиной XII столетия94. Личность автора остается условной, его национальность не выяснена и является предметом дискуссий. Не до конца ясно также, на каком языке, славянском или латинском, был написан изначальный текст, хотя многочисленные параллели из западноевропейской и польской хронистики позволяют предположить, что оригинал всё-таки принадлежал к латинской традиции, но при этом в нем явно были использованы славянские источники95. Летопись не имеет хронологических привязок и разбита по годам правления князей. В «исторический» ряд правителей механически включены князья разного времени, разных областей и «племен»96.

Структурно «Летопись попа Дуклянина» состоит из следующих частей: введения; истории о «предках» хорватов — готах, основанной исключительно на византийской (возможно, романской) книжной традиции; перечня славянских князей от Селимира до Святополка-Будимира («Светопелека»), описания «сабора» на Дуванском поле, на котором были разделены земли и оглашены первые законы; далее опять излагается история хорватских князей. Фольклорная традиция в этом памятнике выражена слабо, в ней преобладает «вторичный» книжный псевдофольклор. Из преданий, скорее всего, почерпнуты только имена славянских князей, но их генеалогическая последовательность условна и не поддаётся проверке. При описании «сабора» на Дуванском поле автор ссылается на некий более древний текст, озаглавленный «Методиос». Вероятно, речь идет о сборнике переводных византийских законов, дополненных славянскими правовыми, а, возможно, и историческими текстами97.

Отдельные «осколки» южнославянских преданий, по всей видимости, сохранились в Хронике XIII в., написанной архидиаконом города Силита Фомой. Текст представляет собой историю сплитской архиепископской кафедры с добавлением различных исторических и «краеведческих» сюжетов. В Хронике сохранилось легендарное сообщение о приходе славян на Балканы, «вмонтированное» в литературную версию о происхождении славян от готов, аналогичную книжной легенде, изложенной в «Летописи попа Дуклянина»98.

Древнейшие предания о приходе славян на Балканы, где они обрели новую родину, отразились в трактате византийского императора Константина Багрянородного (908-959), составленном в 948-952 гг.99 В главах 29, 30-34 и, возможно, 41 Константин использовал данные славянских информаторов, которые, в частности, передавали рассказы о происхождении славянских племён на Балканах, о этимологии их названий и именах первых князей.

Цель моего исследования состоит в том, чтобы на основе сравнительно-текстологического и структурно-содержательного анализа древнейших преданий о первых правителях, восходящих к устной традиции, выявить и изучить круг представлений о власти и функциях первых князей, реконструировать образы и идеальные типы носителей власти у славян. Поставленная проблема включает ряд конкретных вопросов, которыми обусловлены непосредственные задачи этой работы:
1) рассмотреть историографию проблемы отражения устной традиции в раннеисторических описаниях славянских государств;
2) на этой историографической основе сформулировать систему критериев выделения летописных и хроникальных текстов, восходящих к устным источникам;
3) выработать единицу морфологизации текстов легенд для структурно-содержательного и сравнительно-литературного анализа;
4) проанализировать историю текстов и эволюцию сюжетов трех преданий о первых правителях, по возможности реконструировать первоначальное содержание этих преданий;
5) определить формы и механизмы трансформации языческих легенд о происхождении власти в христианской историографии раннегосударственного периода славян;
6) провести сравнительно-исторический анализ представлений о власти и ключевых аспектов образов князей в описаниях догосударственного периода чешской, польской, болгарской и сербохорватской и древнерусской «варварских историй»;
7) по возможности реконструировать социально-политическую структуру, описанную в легендах, определить «историчные» черты полученной модели, находящие подтверждения в других письменных источниках, данных археологии и палеоэтнологии.

Методологической основой исследования стало сочетание «морфологического и исторического»100 изучения истории славянских легенд о происхождении власти. Структурный анализ текстов источников был дополнен сравнительно-историческим изучением представлений о власти101. При анализе текстов летописей и хроник применялся структурно-морфологический метод (сюжетно-мотивный анализ), учитывались результаты изучения летописей и хроник с помощью текстологических методов. Для исследования эволюции сюжетов и «стратиграфии» их мотивов использовался историко-генетический метод реконструкции первоначального нарратива102. В качестве дополнительных методик был использован системный анализ семантики имен персонажей (на основе выводов лингвистов) и семиотического значения локусов и артефактов, упомянутых в текстах103.

Следует сделать несколько замечаний к терминологическому и понятийному аппарату104. Ряд терминов и понятий, используемых в исследовании, носит условный (конвенционный) характер. Прежде всего, это касается обозначений жанров источников. Следуя устоявшейся историографической традиции, западнославянские исторические памятники в работе именуются хрониками. Однако хроникой в собственном (узком) смысле слова, т.е. памятником, отличающимся цельностью авторского замысла, выраженностью авторского начала и отсутствием жесткой погодной структуры, является только сочинение Галла Анонима. Хроника Козьмы Пражского по своей структуре является скорее погодной летописью, близкой по форме «Повести временных лет» и другим древнерусским летописям.

Термины «легенда» и «предание» используются мною как синонимы105; оба эти обозначения применяются к славянской устной традиции. Более поздние памятники дружинного эпоса раннегосударственного периода обозначаются словом «сказание». Исключительно условно я использую оборот «текст предания»: ни одна оригинальная древняя легенда славян не дошла до нас в изначальном виде, во всех случаях имеется в виду летописный или хроникальный пересказ. Термин «князь» применяется к обозначению первых славянских правителей также в значительной мере условно (как, например, слово «царь» по отношению к героям «Илиады»), Точнее было бы называть персонажей рассматриваемых легенд «вождями». Славянские социумы обозначаются как «племена» тоже в качестве дани историографической традиции. В своем большинстве ни племенами, ни тем более «союзами племен»106 они не являлись. К некоторым из них гораздо более подходит термин «вождества»107, к другим — «сложные вождества», третьи можно определить как сложные акефальные системы108. Эти понятия уже начали применяться к славянским обществам109; за ними же в историографии практически закрепился еще один очень удачный, нейтральный термин — «славинии»110. В рассматриваемых славянских легендах о первых правителях, скорее всего, описаны родовые, кровнородственные коллективы (киевских полян, чехов, гнезненских полян)111 и процесс их объединения, причем власть в этих микросоциумах связана с семьями родовых лидеров.

Понятие власти в исследовании «заимствуется» из политической антропологии и палеосоциологии. Власть понимается как возможность осуществлять собственную волю внутри социальной системы, принимать, передавать и реализовывать свои решения в коллективе, контролировать и устанавливать нормы поведения, применять санкции, осуществлять доминирование одних групп и индивидов над другими, контролировать объекты, представляющие интерес для других112. В связи с темой исследования особое внимание уделено коммуникативным аспектам власти113.

Последний спорный термин — «феодальность». В отдельных случаях славянские государства XI—XII вв. обозначаются мною как феодальные. Однако имеется в виду не формационное определение или способ производства, а универсальный тип властных отношений114, политического режима, основанного на личных связях управляющих и управляемых, патерналистских и служебных отношениях внутри элиты и между стратами. Наконец, феодальным является определенный тип военной элиты, обычно формирующийся на основе «варварских дружин»115.

Логика исследования опирается на следующие принципы. Вначале рассматривается историография изучения устных источников летописей и хроник. Затем на этой основе предлагаются критерии выделения фрагментов, восходящих к устным преданиям, и методика анализа морфологии этих текстов. С помощью методов текстологии и мотивно-сюжетного подхода исследуются структура текстов и эволюция каждой легенды. Проводится сравнительный анализ представлений о власти, описаний ее обрядов и символов, ключевых характеристик первых князей. Далее рассматриваются трансформация и переосмысление славянских языческих преданий в раннеисторических описаниях, определяются архаичные элементы власти и элементы более поздние, относящиеся к раннегосударственному периоду.



1 Элиаде, 1987. С. 32-64, 145-251.
2 Лаку-Лабарт, 1999. С. 9-41; Флад, 2004. С. 7-205; Кнабе, 1993. С. 390-394, 456-464.
3 Палссон, 2000. С. 253-266.
4 Пропп, 1996; Фонтенроуз, Бэском, Клаюсон, Хьюман, 2003.
5 Лорд, 1994; Путилов, 1997; Функ, 2005/1. С. 331-363; Функ, 2005/2. С. 268-283. Главными условиями достоверности «великолепного маскарада героического эпоса» (Тойнби, 1991. С. 555) являются публичность рассказа преданий перед знающей традицию аудиторией и привязка легенд к вещественным артефактам и топографическим памятникам.
6 Ле Гофф, 2001. С. 403-424; Тош, 2000. С. 104-115, 185-218.
7 Кардини, 1987; Горский, 1989.
8 Дюби, 2000.
9 Флори, 1999; Хейзинга, 1997. С. 296-297.
10 Ле Гофф, 2000. С. 211-262.
11 Мосс, 2000.
12 Кобищанов, 1995.
13 Першиц, 1973. С. 1-14.
14 Изучение «исторической ситуации, время от времени воспроизводящейся», т.е. изучение «характерного рисунка отношений между людьми в прошлом, некого комплекса межчеловеческих отношений», в качестве нового направления отечественной историографии предложено М.А. Бойцовым (Бойцов, 1998. С. 171-203).
15 Frazer, 1922; Frazer, 1905.
16 М. Блок, 1998.
17 Kantorowicz, 1957. Ср.: Бойцов, 1996. С. 37-66. Обзор традиционных методов исследо¬вания власти см.: Коньков, 2004.
18 Гуревич, 1972. С. 82-99; Лебедев, 1983. С. 44-53; Успенский, 2001.
19 Глазырина, 1997. С. 26-31.
20 Шкаренков, 2003; Шкаренков, 2004. С. 47-185; Moisl, 1985. S. 111-119; Горина, 2004. С. 20-21; Кузнецова, 2004. С. 39-40; Флоря, 2004. С. 100-101.
21 Barber, 1986; Калмыкова, 2003. С. 132-155.
22 Шувалов, 1999. С. 259-276.
23 Карл Великий, 2001.
24 Скрынникова, 1997.
25 Dumézil, 1968.
26 Раевский, 1977. С. 145-171.
27 Гуревич, 1973. С. 159-175.
28 Battles, 2000. Р. 43-66.
29 Moisl, 1981. Р. 8-24.
30 Крадин, 2002. С. 47-55; ср. книжные легенды Maenchen-Hefen, 1944 - 1945. Р. 244-251.
31 Дандамаев, 1985. С. 12-13.
32 Кычанов, 1997. С. 247-264; Кычанов, 2004; Кляшторный, 2003. С. 243-252, 313-357; Крадин, Скрынникова, 2006; Юрченко, 2006.
33 Лувсанвандан, 1998.
34 Миллер, 1984. С. 13-40.
35 Антонова, 1998. С. 139-159.
36 Гиндин, Цымбурский, 1996. С. 3-41; Молчанов, 2000. С. 80-134, 135-169, 193-209, 212, 214.
37 Раевский, 1985.
38 Шкунаев, 1989; Широкова, 2000. С. 137-328.
39 Вольфрам, 2003. С. 17, 30, 47-49, 53- 60; Щукин, 2005. С, 20-28, 48, 86-89, 222-228.
40 Селицкий, 1997. С. 3-5; Селицкий, 2001; Селицкий, 2002. С. 20-69.
41 Кулаков, 1994. С. 134-160.
42 Муродов, Полякова, 1986.
43 Гутнов, 1989.
44 Артог, 1999. С. 185.
45 Коллингвуд, 1980. С. 16-56; Конрад, 1997. С. 1232-1254; Аверинцев, 1971. С. 3-19; Багге, 2000. С. 19-35; Goffart, 1988; Ауэрбах, 1976; Робинсон, 1980.
46 Подосинов, 1999. С. 639-642.
47 Арьес, 1992. С. 37-59,495-508; Ср.: Представления о смерти, 2002; Петрухин, 1995/2. С. 195-215.
48 Дёмин, 1998. С. 13-88.
49 Лихачёв, 1997. С. 5-128.
50 Бочаров, 2001. С. 96-138.
51 Сухомлинов, 1856. С. 28, 132-147.
52 Гимон, 2001.
53 Мельникова, 2003/1. С. 48-92.
54 Гиппиус, 1997/1. С. 24-27; Аверинцев, 2000. С. 6-12; Творогов, 1986. С. 19-30; Беркут, 1911. Ср. противоположное мнение: Милъдон, 1981. С. 351-373.
55 Граус, 1959. С. 138-155; Łowmiański, 1962. S. 111-116; Balzer, 1895. S. VIII-IX, 17, 327; Мельникова, 1995/2. С. 39-44; Глазырина, 2001. С. 41-47; Пчелов, 2001. С. 43-148.
56 Троицкий, 1936. С. 17-45; Флоря, 1991. С. 43-53; Рогов, Флоря, 1991. С. 207-217; Флоря, 1996. С. 260-272; Мочалова, 1996. С. 350, 356-359; Тржештик, 1991/2. С. 38-43; Ратобыльская, 1995. С. 72-77.
57 Развитие этнического самосознания, 1982; Королюк, 1985/1. С. 204-220; Толстой, 2000. С. 413-440; Живов, 1998. С. 321-337.
58 Nejedlý, 1953; Соколова, 1970. С. 11-15; Котляр, 1986; Banaszkiewicz, 1993. S. 29-58; Banaszkiewicz, 1986; Banaszkiewicz, 1998; Мельникова, 2002/1. С. 9-16. См. остальную историографию в Главе I
59 Соловьёв, 1988/1. С. 213-264; Соловьёв, 1988/2. С. 333-339, 360-397; Соловьёв, 1988/3. С. 7-48; Соловьёв, 1995. С. 6-34; Соловьёв, 1996; Соловьёв, 2000. С. 25-36; Соловьёв, 1845; Пашуто, Шульгин, 1988. С. 731-736; Шульгин, 1996. С. 490-495; Юрганов, 1996. С. 552-559; Аммон, 1894; Шпилевский, 1869; Щепкин, 1909. С. 164-216; Пресняков, 1920. С. 6-22; Комарович, 1960. С. 84-104.
60 Назаренко, 1986. С. 149-157; Назаренко, 2000. С. 500-519.
61 Сергеевич, 1867; Дьяконов, 1926; С. 110-123; Рогов, 1984. С. 51-75.
62 Чичуров, 1990; Успенский, 1998.
63 Дьяконов, 1889; Вальденберг, 1916; Борисов, 1999; Лаушкин, 1997/1. С. 28-39.
64 Ключевский, 1987/1. С. 151-153, 156-161, 164-165, 174, 179-180, 207-213; Ключевский, 1987/2. С. 100-107; Пресняков, 1993. С. 7-26, 181-185, 412-437; Deptula, 1973. S. 1365-1403; Urbanek, 1915-1916. № 23. S. 51-77; № 24. S. 57-67; Krappe, 1923. S. 86-89; Krappe, 1919. P. 516-546; Граус, 1959. С. 138-155; Толочко, 1992/1. С. 13-22; Толочко, 1994. С. 210-215; Фроянов, 1980. С. 8-63; Петрухин, 1998/1. С. 882-892; Петрухин, 2004/3. С. 70-72; Соловьёв, 1996. С. 56-76; Пауткин, 1989. С. 231-246; Свердлов, 2003. С. 40-181; Lowmianski, 1971. S. 109-115; Lowmianski, 1973. S. 252-257.
65 Повесть временных лет, 1996. При текстологическом изучении отдельных фрагментов использовались содержащие ПВЛ летописи, изданные в Полном собрании русских летописей (ПСРЛ. Т. I; ПСРЛ. Т. II).
66 Galli Anonymi, 1952; Галл Аноним, 1961. В этих изданиях содержится обзор трех списков и подробнейший текстологический комментарий ко всем известиям.
67 Cosmae Pragensis, 1923; Козьма Пражский, 1962. В этих изданиях содержится обзор пятнадцати известных списков XII-XVI вв. и подробнейший текстологический комментарий ко всем известиям хроники.
68 Мüller, 1967. S. 173-186; Творогов, 1997. С. 203-209.
69 Творогов, 1987. С. 337-343; Клосс, 2003. С. 21-23.
70 Ср.: Andersson, 1962. Р. 219-236.
71 Люблинская, 1955. С. 248-249.
72 В академическом издании ПВЛ учтено двадцать списков XIV-XVI вв. (Археографический обзор, 1996. С. 359-378).
73 Истрин, 1923. С. 45-102; Ерёмин, 1966/1. С. 9-17; Творогов, 1974. С. 99-113; Творогов, 1976. С. 9-21.
74 Ерёмин, 1966/2. С. 42-97; Данилевский, 2004.
75 Cosmas. III. 62.
76 О героическом элементе раннеисторических описаний и его связи с эпической традицией см.: Wolf, 1991. Р. 67-88.
77 ПСРЛ.Т. III. С. 101-428.
78 Magistri Vincentii, 1872. P. 193-449.
79 «Великая хроника», 1987.
80 Перечисленные памятники цитируются по последнему изданию: БЛДР. Т. 1.
81 «Слово о полку Игореве», 2002.
82 Киево-Печерский патерик, 1999. С. 7-80, 253-315, 351-423.
83 Свод известий о славянах, 1994; Свод известий о славянах, 1995.
84 В первом варианте этой работы (Щавелёв, 2005) при выявлении черт «модели власти славян», отраженной в легендах западного и восточного ареалов, предания о становлении власти у южных славян (в силу их разрозненности) не учитывались. Но затем они послужили верификационным материалом для доказательства универсальности этой модели в пределах всего славянского мира от Прибалтики до Балкан.
85 Москов, 1988; Горина, 1998. С. 26-27.
86 Динеков, 1981.
87 Литаврин, 1985; Литаврин, 1999/1. С. 192-228, 237-348.
88 Турилов, 1995. С. 2-39.
89 Иванов Й„ 1970. С. 273-287, 398-399.
90 Пешканова, 1987; Беновска-Събкова, 1996. С. 80-89.
91 Ангелов, 1980.
92 Иванов СЛ., 1991. С. 131-136; Dimitrov, 1993. Р. 97-119.
93 Мной использован русский перевод текста, опубликованный на сайте vostlit.ru. Текст перевода я сверял по изданию: Шишиħ, 1928.
94 Гаврюшина, 1996. С. 344-345.
95 Банашевиħ, 1971. С. 13-47.
96 Алексеев, 2006/2. С. 10; Наумов, 1985/1. С. 203, 212.
97 Solovjev, 1939. S. 85.
98 Фома Сплитский, 1997. С. 35-36, 159-162, 240-242.
99 Константин Багрянородный, 1989.
100 Леви-Стросс, 2000. С. 124.
101 Леви-Стросс, 1983. С. 8-32, 305-339; Эванс-Причард, 2003. С. 273-291; Рэдклиф-Браун, 2001. С. 208-236.
102 Пропп, 1996.
103 Иванов, 2000. С. 86-95; Байбурин, 1995.
104 Ср.: Кафанья, 1997. С. 91-114.
105 Исследователям нередко удается уловить нюансы разницы между этими понятиями: «Предание отличается от легенды тем, что несет "установку на достоверность"... в противовес преданию легенда (хотя и не исключает "установки на достоверность") содержит нечто необыкновенное» (Котляр, 1986. С. 11).
106 См.: Гиренко, 1991.
107 Крадин, 1995. С. 11-63.
108 Берёзкин, 1995. С. 62-78; Карнейро, 2000. С. 84-94.
109 Мельникова, 1995/1. С. 16-32; Котляр, 1998. С. 9-69; Шинаков, 2000/1. С. 303-347.
110 Литаврин, 1984. С. 193-203.
111 Коротаев, Оболонков, 1990. С. 3-52; Попов, 2000. С. 17-24; Мердок, 2003. С. 67-105, 405-436.
112 Историографические обзоры определений понятия «власть» см.: Баландье, 2001. С. 31-55, 82-99; Крадин, 2001. С. 67-116; Куббель, 1988. С. 23-41.
113 Луман, 2001. С. 11-33; Кожев, 2007.
114 Block, 1963. Р. 16-40; Новосельцев, Пашуто, Черепнин, 1972; Кобищанов, 1992. С. 5-17.
115 Такое понимание феодализма см. в работах: Баландье, 2001. С. 96-99; Блок, 2003. С. 429-440; Кареев, 1910. Ср.: Stenton, 1961.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Мария Гимбутас.
Славяне. Сыны Перуна

Игорь Коломийцев.
Народ-невидимка

Б. А. Тимощук (отв. ред.).
Древности славян и Руси

А.С. Щавелёв.
Славянские легенды о первых князьях

Игорь Коломийцев.
Славяне: выход из тени
e-mail: historylib@yandex.ru
X